Поиск
Обновления

13 октября 2017 обновлены ориджиналы:

13:02   Осенние каникулы мистера Куинна

29 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

21:41   Лис

18:17   M. A. D. E.

28 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

12:32   Новый мир. История одной любви

22 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

16:42   Занимательная геометрия

все ориджиналы

Молоко сожалений - Глава 1  

Жанры:
ER (Established Relationship), POV, Ангст, Гет, Драма, Занавесочная история, Повседневность, Психология, Слэш (яой), Эксперимент
Герои:
Люди
Место:
Наш мир
Автор:
thunder witch
Размер:
отрывок, написано 4 страницы, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
R
Обновлен:
14.03.2013 17:22
Описание

Умирать, падать, вновь умирать, отдаваясь незримому большинству Бога без имени, его вере и тебе без остатка даже приятно. Полагаю, эта смерть была бы к лицу и к мыслям. Нам обоим.

Публикация на других ресурсах

При случае — с моего личного «да». И никак иначе.

Комментарий автора

Личное.

Символичное.

Неприличное.

Объем работы 7 230 символов, т.е. 4 машинописных страницы

Средний размер главы 7 230 символов, т.е. 4 машинописных страницы

Дата выхода последней главы: 14.03.2013 17:22

Пользователи: 1 хотите почитать, 1 прочитали

 

Отношения, нас связывавшие, были терпимы и постоянны (быть к тебе более требовательным на сейчас и на завтра безусловно лишнее). Впрочем, мне нравилось и нравится. Любовь, если бы это и было любовью, ты мог легкой рукой разменять на монету, а монету — на другую женщину. Тебе нравились женщины — ты иногда напоминал мне об этом. Глядя на свое отражение в зеркале, я регулярно примерял маску неизвестной миловидной японки с лицом в форме сердечка и лилейно-белыми пальчиками. Она бы тебе понравилась. Прошлась бы по твоим чувствам легкой походкой будто бы босыми крошечными ступнями по рисовой циновке, изогнувшись, ловко выскользнула бы из своего красного кимоно и улыбнулась бы, чувствуя себя в твоих мыслях и на твоем теле почти хозяйкой.

Возвратившись к своему болезненно-бледному осунувшемуся лицу, я ясно осознавал, что претендовать на тебя — роскошь не по моим мыслям и не по мне вовсе. Ты слишком хорош, чтобы быть правдой, слишком хорош, чтобы вообще быть. Но по классике жанра ты был, и тебя было чересчур много. И крошечной японки, имевшей все шансы вытеснить меня из твоей головы, было бы явно недостаточно. Впрочем, я бы, как и всегда, ошибся, а годы спустя вы бы вместе коротали вечера, запивая свои невысказанные откровения остывшим чаем, а ваша еще не взрослая дочь вырисовывала бы аккуратные иероглифы на подарочных конвертиках из розоватой плотной бумаги, и, удаляясь в ванную комнату, замечала бы на сёдзи размытые силуэты ваших отдаленных друг от друга фигур. Возможно, вопреки канонам, вы бы так и не полюбили друг друга. Возможно, и дочь была бы не созданием от твоей крови. Возможно, и я, уже не святой, еще не грешник, но тобой все же нелюбимый, как сегодня и завтра, был бы рад думать о себе, как о единственном достойном тебя.

Но картонный потолок над моей головой в любом случае рано или поздно не выдержал бы, развалился бы, рухнул бы, и я оказался бы погребенным под собственной тысячей невысказанных мыслей, которые я проглатывал насухо, не задумываясь, а ты почему-то топил на чайном поцарапанном дне. И было бы это болезненно долго или нет — не важно. Я ведь никогда не боялся падений.

А умирать, падать, вновь умирать, отдаваясь незримому большинству Бога без имени, его вере и тебе без остатка даже приятно. Полагаю, эта смерть была бы к лицу и к мыслям. Нам обоим.

Я покачал головой, возвращаясь к нулю. Для себя я решил, что на сегодня и сейчас мне хватает. В свой минус я уже скатиться успел, в плюс — успею еще. Времени хватит. Мне одному.

Только сейчас вспомнил, что вчера закончилось молоко. Жаль. В молоке лучше всего искоренять свои сожаления. В конце концов, мне не останется ничего, кроме треснутого дна, белых капелек беспричинной грусти на его поверхности и голых проветренных мыслей — безродных детей периферии обнищалого подсознания, которым никогда не говорили о звездах. И звездам тоже не говорили о них. И не обидно даже, ведь… Незнание очевидного всегда делало меня счастливее. Сейчас я был счастливым, грустный и счастливым — как обычно. И мне хватало этого. Мне. Одному.

Итак, с нами, очевидно, все было ясно. Хотя нас не было — ты, я и… Да. Остался грустно-счастливый, грустный-грустный я, господин вечное воскресенье — пробел. Остался ты — пробел (грустным ты не был).

По понедельникам ты был образцовым сыном — сердечная капля для оставленной на уже пройденном километре своей жизни матери. Во вторник — успешный ученик в пример младших, шедших за тобой и стремящихся не уступать тебе, что очевидно. В среду — идеальный несостоявшийся любовник для красивой незнакомки, будто бы ослепленной равнодушным тобой и твоим исключительно уверенным шагом. В четверг — господин никто и никогда, по своему расписанию вновь и вновь разменивавший минуты на меланхолию, а себя и меня, как раскуренные сигареты, на терпкую горечь в дыхательном горле и дальше, и глубже. В пятницу твоя меланхолия продолжается; мне остается лицезреть твою спину и молчание, молчание, молчание. По субботам ты был тем, кем не удавалось быть в понедельник и пятницу — ублюдком, впрочем, ты был каждодневно и ежечасно. В воскресенье — не в меру притягательный в своих пижамных брюках, обнажавших бледный впалый живот и острые выступающие косточки, и с чуть стаявшим льдом на подушечках пальцах, обещавших если и не вознести к небесам, то располовинить и душу, и тело, принося их в жертву Богу без имени. И я, прогнувшийся под тобой, исступленно глядя на стекавшее по твоему стволу молоко, очевидно, наших обоюдных невысказанных и не искорененных сожалений, с жертвой настоящего воскресенья был ведь согласен… Почти.

Этого ведь хватало. Нам двоим.

Все оставалось по-прежнему: живое не резало, мертвое не тревожило, несмелые шаги по поцарапанному дну были первые в жизни. Неизменными остались и наши отношения, а не отношения между нами — между нами ничего не было. Пробел и только.

Я опустился на бортик ванны, опустил босые ступни на кафель, поджимая под себя замерзшие пальцы, бледные-бледные, белые-белые, явно не мои — женские. Заманчиво выглядывавшие из-под подола распахнутого шелкового кимоно, они медленно скользнули на беленькую плитку, на осколки преломленного света, на еще не почившие остатки воскресной истории, которой в настоящем и белом понедельнике места не было. Маленькая и печальная японка без имени один на один осталась со своим заткнутым за шелковый пояс половинчатым миром и закрытым для меня крошечным незрячим сердцем в узкой груди. И ни один Бог не узнает, что не ведавшая себе равных женщина, сокрытая в красных одеждах, счастлива не была и не будет. Ее, женщину с прогоревшим в высушенных жилах своего второго сердца материнским чувством, нерожденное дитя никогда не назовет своей матерью. А вложенные в разворот розового бумажного конвертика письмена с кровью выписанными иероглифами имен несостоявшихся родителей так и не найдут своего адресата. И никто не узнает. Впрочем, мне хватает. А тебе?..

В дверь постучали, исключительно уверено и настойчиво. Я точно знал, что это был ты. Очнувшись, я обнаружил себя стекшим на дно ванны, с намокшими лодыжками, в одной только прилипшей к спине твоей рубашке. Я был один. В запотевшем зеркале я различил свой собственный размытый силуэт. Женщина в красном исчезла. Впрочем, ее и не должно было быть — не в моих мыслях, не во мне вовсе. Печальной и маленькой, ее не было здесь, и, быть может, не будет больше. И мне ведь не жаль даже… Почти.

*

Отношения нас связывавшие были терпимы и постоянны. Впрочем, мне нравилось и нравится. Все оставалось неизменным. Был ты. Воспоминания о женщине в красном и ее нерожденной дочери медленно тонули в кружке с недопитым остывшим чаем, чаинками оседали на поцарапанном дне.

Ты улыбался мне, очевидно, их забывая.

Ты улыбнулся мне, очевидно, уже их забыв.

Жаль. Жаль ведь?.. Но… ты ведь никогда не знал женщину в красном. Ты не знал и ту, что оставляла тебе по утрам конвертики из розоватой бумаги — крошечные, приколотые магнитом к холодильнику, «для отца». Впрочем, нет. Не жаль. Ты ведь грустным не был.

И был я. Грустный-грустный, грустно-счастливый я. Господин вечное воскресенье, увязший, как в болоте, в молоке собственных неискорененных сожалений.

И мне никогда не говорили о звездах. И звездам, я уверен, никогда не говорили обо мне. Но мне этого всегда хватало ведь. А тебе?..

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Izvrachenka     30 апреля 2013 11:40   30 апреля 2013 14:40

Я не поняла этот отрывок. Автор что-то хотел нам сказать, но не сумел правильно, доступно выразить. Мне жаль.

Но тем не менее описания захватили.

Страница сгенерирована за 0,008 секунд