Поиск
Обновления

15 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

16:59   Осенние каникулы мистера Куинна

13:30   Мастер

11:52   Доктор Чума

14 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

15:59   Навсегда.

13 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

17:03  Блондунишка" data-content="

Омега избавляется от своей сущности. Предупреждение: антиомеговерс"> "Longpig" для альфы

все ориджиналы

Фотография - Глава 1  

Жанры:
POV, Джен, Повседневность, Психология
Герои:
Люди
Автор:
thunder witch
Размер:
мини, написано 7 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
G
Обновлен:
14.03.2013 13:19
Описание

Однажды маленький мальчик на чердаке одного дома находит фотографию. Старую, семейную фотографию.

Посвящение

Кому-то и когда-то. Кому и когда — не помню, к сожалению.

Публикация на других ресурсах

При случае — возьмите меня с собой, пожалуйста.

Комментарий автора

Хм, моя первая серьезная работа, а также одна из лучших. Писалась по заявке на «Книге фанфиков» очень и очень давно.

Объем работы 12 602 символа, т.е. 7 машинописных страниц

Средний размер главы 12 602 символа, т.е. 7 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 14.03.2013 13:19

Пользователи: 1 хотите почитать

 

Музыкальная тема истории: Placebo — Come Undone

Комментарий автора ориджинала thunder witch

Это случилось на шестой год после Блиц-Крика. Мне тогда только-только исполнилось восемь, и мы переехали в Бристоль. В один из андеграундных районов на крайнем западе города, с белым туманом, скользящим по артериям угасавшего к утру города, и промороженными каплями дождя, вымывающими дорожную пыль, что густыми чернилами стекала сквозь металлическую решетку под землю.

Симметричные улицы отличались отнюдь не напускной мрачностью, английской строгостью, которую так привычно видеть в черно-белых кинолентах 30-ых годов. Наш дом стоял в конце узкой и вытянутой, словно карандаш, улицы N., можно сказать, на самом его острие. Сколько помню, все улицы и наша N. в этом районе были маленькие, почти невзрачные. Дома теснились друг к другу, точно пытались спрятаться от ветров, терзавших их стены и выдувавших щели в серых бетонных плитах подъездных дорожек.

Дом был пуст и изливался в тогда промозглое сентябрьское утро приглушенным запыленным светом. В комнатах кричало эхо и отдавалось в переполненной от хлынувших в подсознание чувств голове.

Вслед за мной вошла мама; под новенькими ее сапогами тоскливо скрипели старые половицы. Ее вызывающе красное, невероятно модное по тогдашним меркам пальто пахло сыростью и осенью. А сама она, надушенная дорогим приятным парфюмом, была овеяна ореолом тайны и, кажется, охвачена приятным ароматом мускуса и цитрусовых. Она взяла мою взмокшую от нетерпения ладошку в свою все еще затянутую в вельветовую перчатку ладонь и немедленно провела в гостиную.

В гостиной царило какое-то угрюмое спокойствие. Подхваченные пробивавшимся сквозь узорчатый белоснежный тюль утренним светом крошечные звездочки пыли танцевали в тяжелом воздухе. Комната как будто выцвела по прошествии нескольких лет: потускнел цветочный узор на обоях, серебристо-белой пылью покрылся деревянный паркет, мебель была затянута в белые ткани.

Над камином, заметил я, на фоне светлых жемчужных обоев прорисовывался серый прямоугольник. Как если бы это место было очень долгое время скрыто рамкой с фотографией или картиной.

— Как чудесно! — звонкий голос матери вырвал меня из оцепенения и призвал к мгновенному вниманию. Я поднял взгляд и заметил ее улыбавшийся накрашенный рот. — Знаешь, милый, я думаю, это место идеально подойдет для последней работы Маргарет! И тетушка Клаудия явно обрадуется, ей всегда нравились картины твоей сестры.

Мама выпустила мою ладонь.

Я прижал ладони к лицу и стал согревать кончики пальцев дыханием.

Было холодно. Через все еще открытую входную дверь в дом проникал холодный весенний ветер, он обмывал пустые неприветливые комнаты нового дома. Под курткой вдоль позвоночника стекали невидимые прутья-пальцы осени. Кожа покрылась мурашками.

Я долго глядел на серый прямоугольник. Я знал, что ни одна, даже самая красивая, искусно выполненная работа Маргарет, не будет здесь к месту. Уж лучше все останется как есть.

*

Дверь на чердак долгое время была закрыта. И все же никто не был против того, чтобы бы я там немного поиграл или даже присмотрел себе что-нибудь из вещей старых владельцев. Так я, по крайней мере, думал.

В последнее воскресенье сентября я обнаружил, что дверь на чердак наконец-то оказалась открыта. Я прислушался к звукам, по ступенькам поднимавшихся с холла. Вот-вот должны были приехать люди и привезти оставшуюся утварь из нашего старого дома: фарфор, столовое серебро, стекло и кое-что из работ Маргарет. Я подумал, что, если я пробуду наверху всего несколько минут, мама меня не потеряет и даже не заподозрит, что я вообще поднимался на чердак. А потому я бесшумно скользнул за дверь и прикрыл ее.

Ступени под ногами скрипели. В предвкушении чего-то интересного отбивало удары сердце.

На чердаке царил приятный полумрак. На дальней стене вырисовывалось крошечное круглое оконце, пропускающее бледно-голубые, точно разведенные водой синие чернила, небеса. Силуэты облаков точно в зеркале струились по деревянному запыленному паркету, свет обнажал невесомые фигуры пылинок, повисших в молчаливом бездействии.

Кое-что из мебели было так же, как в других комнатах, спрятано за белым полотном. Кресло-качалка одиноко и смиренно стояло в дальнем углу. В воздухе будто бы плыл самодельный голубой с чуть облупившейся на корпусе краской самолет, прикрепленный на невидимые моему глазу нити к потолку. На стеллажах покоились давно не раскрываемые журналы и пособия по сборке самодельных игрушек и кем-то давно оставленные пылиться неиспользованные детали для подводной лодки.

А на средней полке в небольшой этажерке аккуратным рядом точно на подбор стояли крошечные, не потерявшие былой прелести копии дорогих автомобилей: красный блестящий, будто бы только что купленный, Плимут, синий Крайслер, черный Де Сото с открывающимся верхом. Я долго и пытливо разглядывал каждую деталь салона и корпуса, не в силах оторвать взгляд от машинок. Но вспомнив, как будет обидно не узнать, что еще здесь есть интересного, прервал осмотр и двинулся дальше.

Но, кажется, на чердаке не было больше ничего примечательного. И только я решил развернуться и напоследок вновь посмотреть на коллекцию миниатюрных автомобилей, как краем глаза заметил свернутые в рулоны бумагу и почему-то решил, что это наверняка чертежи для сборки. Я подошел поближе и начал медленно перебирать свернутую желтоватую, как пергамент, плотную и верно дорогую бумагу. А потом заметил темный деревянный прямоугольник у самой стены. Я протянул руку и поднял к свету заинтересовавший меня предмет. Им оказалась большая деревянная и гладко отполированная рамка для фотографий, по размерам, как прямоугольник на стене в нижней гостиной. Стекло треснуло посередине и покрылось толстым слоем пыли.

Я немедленно пересек комнату, удобно устроился в кресле-качалке и с интересом начал вглядываться в едва пробивающиеся через жемчужно-белый слой пыли силуэты изображенных людей. Наверняка это была фотография бывших владельцев.

Я проглотил комок в горле, предвкушая раскрытие тайны незнакомых людей. Это была моя первая в жизни большая тайна. Чей-то сокровенный секрет. Я прислушался к звукам вне комнаты и, обнаружив лишь тишину, аккуратно стер пыль со стекла.

*

Трещина, точно молния в сердцевине неба, рассекла прозрачную стеклянную гладь. В самом углу темнел желтоватый ссохшийся неровный круг, будто бы от нечаянно пролитого кофе.

Фотография была старой, выцветшей, желтоватой, по старому образцу. На фотографии четверо незнакомых людей, они остались без имен, без фамилий, только с лицами, что не посмело потревожить время.

В середине — средних лет женщина, горделиво выпрямив спину восседающая в этом самом кресле-качалке. Лицо узкое, вытянутое и несколько болезненное, с впавшими глазами и щеками, как, если бы только-только после серьезного недуга. Губы тонкие с плавными очертаниями уголков, не смеющиеся, не улыбающиеся, какие-то отчужденные, безразличные. И глаза невозможно уставшие, погасшие, с давно уже умершей радугой. Взгляд мутный, словно затянутый слезной поволокой. А в уголках этих самых глаз сеточка из тонких морщин. Темные густые волосы убраны в высокую строгую прическу. В ушах — жемчуг, на вытянутой бледной шее, спускаясь к едва проступающим ключицам, — жемчужная нить. Жемчуг в тон платью, в тон белой, неподвижной, сгустившейся, словно английский скользкий туман, атмосфере вокруг нее. Англичанка. Это в ее взгляде, в невысказанных фразах, в чинно сложенных на груди руках. Женщина хорошо выглядит, молодо, достаточно привлекательно, ухоженно и аккуратно. Покатые плечи покрывает цветастая светлая накидка, а сама женщина в платье. Оно светлое, быть может, кремовое, в пол, с бесчисленным количеством складок на подоле, красивое собранное у груди с помощью атласных лент. И именно в нем ей, наверное, невозможно неудобно — ей, строгой английской леди. В нем она выглядит слишком хорошо, слишком празднично. В ней не видно стержня, и силы в этой женщине тоже не наблюдается. Светлый тон обличает ее недавнюю болезнь. Того и гляди переломится.

И потому я был больше не в силах смотреть на неизвестную женщину. Как, если смотреть на мертвеца или измученного старца. Тяжело и невыносимо.

А муж ее выглядит молодо, собранно, как моряк или бывший служивый. Темные волосы вьются и аккуратно зачесаны назад. Лицо его доброе, загорелое в контраст с исхудавшим и сухим лицом жены, широкое, с квадратным подбородком, темными густыми усами и бакенбардами. А под усами, кажется, даже улыбка проглядывается, лукавая, одними уголками полных губ. И в глазах его какое-то непонятное пламя, искорки, точно по жажде приключений, новых открытий. В глазах — душа нараспашку, душа ребенка, брошенного во взрослую жизнь. В этих глазах — плещется море. Они улыбаются. По-своему, непринужденно, с детской наивностью. Нос орлиный, с едва заметной горбинкой, профиль благородный, писаный с древнегреческой фрески или монеты. Одет он представительно, строго, в черное, а может темно-коричневое. Классический костюм, брюки и пиджак, белая накрахмаленная рубашка с оторочкой и темный одноцветный галстук. На ногах лакированные туфли. Правая ладонь покоится на плече жены. Пальцы странного оттенка, как у тетушки Клаудии. А она называет это цианозом. На пальцы смотреть неприятно, тоскливо становится. А вот от улыбки тепло и веет морем.

По правое плечо от мужчины девушка лет семнадцати на вид — верно, старшая дочь. Она не дурна собой, но пошла не в отца, а в мать, а потом весь ее облик сквозит не напускной болезненностью, мрачностью. Она отчасти напоминает Маргарет: есть такая же сталь во взгляде, такая же сухость в улыбке. В росте она немногим уступает Маргарет, на несколько дюймов выйдет пониже, и на лицо кажется угрюмой и чересчур взрослой. Глаза открытые, светлые, бесцветные — точно слепая. Кожа прозрачная, тонкая, с россыпью родинок: в левом уголке губ, на шее, на изгибе локтя. Волосы густые, темные, прямые, стекающие по худым плечам, по спине. Девушка она худощавая, угловатая, как женственный мальчишка-переросток. Во внимании молодых людей явно не купается — уж больно жутко выглядит. В платье, городском, дорожном, нежно-голубого цвета до колена она кажется еще более худой. Менее заметной. Почти невидимой. Как приведение.

Ребенка лет десяти в парадной цветастой жилетке и темных брючках не заметить нельзя, он тут же приковывает взгляд. Он улыбается открыто, счастливо, а остальное тут же меркнет и теряется в желтоватом одноцветии. Мальчишка — копия отца, загорелый, открытый, обмытый всеми встречными ветрами, с милыми ямочками на по-детски пухлых щеках. Волосы светлые, золотистые, вьющиеся и личико такое же светлое, румяное. Глядя на него, на губах расцветает улыбка. Мальчик крепко-крепко сжимает тонкое запястье сестры, как будто страшится ее потерять. А сестра глядит невидящим взглядом в темную даль и не улыбается, плотно сжав губы. Она ведь даже и не знает, чему улыбаться. В черноте вокруг нее, наверное, ничего нет.

Ничего.

*

— Джонатан, милый, ты наверху? — раздался с холла приглушенный расстоянием крик матери. Я оторвался от фотографии и поглядел на дверь, словно боясь, что она откроется. — Джонатан, скоро приедет тетушка Клавдия, ты не забыл? Иди и помоги мне разобраться с остальными вещами!

Я спрыгнул с кресла-качалки и покачнулся, почувствовав под ногами твердую поверхность. Опустевшее кресло жалобно и как-то скорбно заскрипело, медленно и одиноко раскачиваясь само по себе. Я, недолго думая, спрятал находку там, где она хранилось все это невозможно долгое время, а потом быстро, чтобы в маме не зародилось лишних подозрений, направился в гостиную, где она меня ждала.

Мама склонилась над картиной, завернутой в темную плотную бумагу, используемой для того, чтобы не повредить полотно при перевозке, и медленно избавлялась от ненужного материала. Как и ожидалась, это была одна из немногочисленных, но поистине талантливо нарисованных работ Маргарет. Заметив меня, мама подняла голову и одним только красноречивым взглядом показала мне на картину в своих руках:

— Я думаю, она будет замечательно смотреться над каминной полкой! — улыбнулась она. — Как считаешь, милый? Тебе нравится?

Я молчал, переводя взгляд то на полотно в руках взволнованной матери, то на уже невидимый, как будто бы никогда не существовавший, после недавнего ремонта серый прямоугольник. И отчего-то мне вспомнилось улыбающееся, светлое лицо мальчика и остальные, лично для меня невидимые и неказистые лица остальных безымянных людей с фотографии, найденной на чердаке.

— Знаешь, мамочка, — неуверенно протянул я, осторожно поглядывая на застывшую в удивлении мать. — Как насчет семейной фотографии?

Я представил нашу совместную фотографию. Родители улыбаются. Маргарет улыбается. И я улыбаюсь вместе с ними.

Вместе.

И, глядя на меня, мама улыбнулась.

_______________________________________________

Блиц-Крик — бомбардировка Англии в начале 40-ых годов XX века.

Комментарий автора ориджинала thunder witch

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,006 секунд