Поиск
Обновления

17 ноября 2018 обновлены ориджиналы:

10:58   Вдребезги

10:00   Ed's universe. Episodes (Вселенная Эда. Эпизоды)

02:58   Фландрийский зверь

15 ноября 2018 обновлены ориджиналы:

09:33   Наступление

05 ноября 2018 обновлены ориджиналы:

17:10   Граница неба и земли , граница страсти и загадок ...

все ориджиналы

Ангел и Творец  

Жанры:
POV, Повседневность, Слэш (яой), Флафф
Герои:
Парни, мужчины
Место:
Россия
Время:
Наши дни
Значимые события:
Happy End
Автор:
Paulana
Размер:
мини, написано 7 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
PG-13
Обновлен:
26.05.2018 10:49
Описание

И я наконец-то вновь могу улыбнуться, сморгнуть набежавшие слёзы — неожиданная сентиментальность пугает — и обнять своего творца. Он никогда не признавался мне в любви, но поверьте — только любящее сердце может увидеть во мне ангела…

Комментарий автора

Ночная от Моти

http://static.diary.ru/userdir/2/9/3/6/2 936 881/84376777.jpg

Объем работы 12 845 символов, т.е. 7 машинописных страниц

Средний размер главы 12 845 символов, т.е. 7 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 26.05.2018 10:49

Пользователи: 1 не читали

 

Я торопился домой, матеря пробки, пешеходов, светофоры, погоду — всё то, что мешало скорее добраться туда, где меня ждут с нетерпением и, конечно, волнуются. Вернее, волнуется и нервничает единственный человек, за которым я готов идти на край света.

Сегодня у нас маленький юбилей — десять лет вместе. Именно в этот день мы наконец-то решили жить одной, пусть и неправильной для кого-то, семьёй. И, поверьте, это внушительный срок! Нам, двум самодостаточным мужикам, было очень тяжело подстраиваться друг под друга. Иногда дело доходило почти до драк, но вовремя срабатывали тормоза у одного из нас. Чаще всего у меня. Герман — художник, натура творческая и эмоциональная. Ему трудно держать себя в руках. А я со временем привык обходить острые углы, не лезть к нему, когда он в плохом настроении или работает.

Я помню нашу первую встречу. Уверен, что и Герман её не забыл. Нет, не было никаких «проскочивших искр» и любви с первого взгляда, а были взаимная неприязнь, брезгливость с моей и холодное презрение с его стороны.

Моя давняя, ещё со школьных времён, подруга потащила меня на выставку молодых художников-маринистов. Я долго смеялся, но всё же согласился, хотя от искусства был так же далёк, как наш город от моря. Но именно это и подтолкнуло меня пойти с Алькой наслаждаться шедеврами молодых и подающих большие надежды — это не мои слова, так было написано в наших пригласительных! — дарований. Подруга всю дорогу щебетала о том, какие замечательные ребята эти художники и какие офигенные работы украшают стены нашего местного музея, на время превратившегося в картинную галерею. Я же только ухмылялся, правда, тайком: локти у Альки — так же, как и язык, — довольно острые.

В общем-то, я оказался прав. Ничего особо примечательного для меня на выставке не было, довольно милые картинки, которыми можно украсить квартиру какого-нибудь Ивана Ивановича Иванова, но не более.

Алька ахала и охала, останавливаясь чуть ли не перед каждой картиной, а я откровенно скучал и разглядывал публику. В основном народ был не моего круга общения, но несколько знакомых лиц в толпе мелькнуло. Я уже хотел намекнуть Альке, что неплохо бы было смочить горло чем-нибудь алкогольным, да и есть хотелось, когда мой взгляд выцепил в калейдоскопе отштукатуренных лиц одно, выглядевшее на этом празднике искусства инородным.

В самом конце зала, подпирая стену, стоял мужчина. Он настолько не вписывался в окружающее, что мне захотелось подойти к нему и потыкать пальцем — не показалось ли, не призрак ли он… Многодневная щетина придавала его лицу хмурый и в тоже время загадочный вид. Тёмные волосы слегка касались плеч. Когда он чуть наклонялся вниз, видимо, приветствуя знакомых, волосы падали ему на лицо, и он рукой откидывал их назад. Это движение гипнотизировало меня.

Я поедал незнакомца глазами. Даже не знаю, что на меня нашло — я никогда так явно ни на кого не пялился, а тут мой взгляд возвращался к этому типу снова и снова. Алька что-то рассказывала мне и тянула за руку туда, где стоял заинтересовавший меня объект. Кстати сказать, там было больше всего народа, и мне стало интересно, что же их так привлекло.

Взглянув на картину, возле которой толпилось наибольшее количество зрителей, я застыл.

Я не критик, и описать увиденное могу только двумя словами: «нравится» и «не нравится». Но для того, что я увидел, этого было недостаточно. Море — бесконечное и величественное, прорисованное так, что казалось, будто волны сейчас выплеснутся через раму и затопят всё вокруг. От увиденного я забыл, как дышать. Даже Алька стояла рядом со мной молча, сложив руки, словно в молитве.

— Этому место не здесь, — почему-то шепотом сказал я ей.

— Да, — благоговейно выдохнула она. — Они живые, Артур, живые…

— Не знаешь, кто автор? — всё так же шёпотом поинтересовался я. Почему шёпотом? Может, надеялся услышать шум волн?

Алька открыла брошюрку, которую нам вручили на входе и, найдя нужное, сообщила:

— Гэ Карташов.

— Как думаешь, он здесь? — Я стал оглядываться в поисках художника, но не находил. В очередной раз выцепив взглядом хмурого незнакомца, разозлился: как можно стоять с таким равнодушным видом и не обращать внимания на всю эту красоту? Да даже я успел оценить картины — художник был безусловно талантлив.

— Ты куда? — дёрнула меня за рукав Алька, когда я двинулся в сторону раздражавшего меня субъекта.

— Я сейчас! — кинул, не оборачиваясь.

— Послушайте, милейший, — начал я, добравшись до цели, — если вам так неинтересно, зачем подпирать стены? Или боитесь, что без вас они рухнут?

Мою речь встретили вскинутой бровью и кривой ухмылкой. Такое отношение разозлило меня ещё больше, и я решил отстаивать честь неизвестного мне художника до конца.

— Сходите прогуляйтесь, возможно найдёте что-то, более достойное вашего внимания, раз эти картины вам не по вкусу!

Ответа я не ожидал, и был очень удивлён, когда незнакомец, окинув меня презрительным взглядом, сказал:

— Вообще-то, это мои работы.

— Да ладно?! — Сказать, что я был удивлён — значит, ничего не сказать. Я же видел до этого других участников выставки: все не старше двадцати пяти, в строгих костюмах, при галстуках. А этот стоит передо мной в свитере с высоким воротом, джинсах и кроссовках, и молодым его можно назвать с очень большой натяжкой — лет тридцать, если не больше. Я бы даже поставил на то, что мы ровесники.

— Что вас удивляет? — Меня от звука его голоса — глубокого, хрипловатого, — пробрала дрожь. Словно холодом потянуло со всех сторон.

— Не похожи вы на молодого художника, — выпалил я.

— И много вы их повидали на своём веку, молодых? — И опять эта чёртова бровь!

— Не верю! — не сдавался я.

— Предлагаете доказать?

— Да!

Кто дёргал меня в тот момент за язык, не знаю, но я не устану благодарить его до конца моих дней…

Естественно, я даже не собирался отказываться от приглашения этого заносчивого засранца посетить его студию, и уже через пару дней ехал туда, полный решимости разоблачить самозванца на месте.

Признаться, прибыв на место, я был удивлён с самого первого шага. Вместо ожидаемого мной просторного светлого помещения, я попал в обыкновенную двухкомнатную квартирку на окраине. Одна из комнат явно была обиталищем Германа: старая, допотопная мебель, книги и журналы навалены в каждом свободном углу, а поверх них — одежда. В этом помещении, к моему облегчению, не задержались — моя любовь к порядку не выдержала бы здесь и пары минут.

Хозяин, не задерживаясь и не размениваясь на оправдания, провёл меня в другую комнату, которая и оказалась рабочей. От нарисованной в мыслях студии здесь присутствовали лишь мольберт и краски, всё остальное привело меня в ступор. Упомянутый мольберт стоял у окна, весь подоконник был занят банками и тюбиками с красками, кисточками, старой ветошью. У стен расставлены обтянутые холстом рамы. В комнате стоял довольно резкий, хотя и не сказать что противный, запах. Мне, по крайней мере, он понравился.

Герман молча указал мне на стоявший в углу старый табурет и вернулся к прерванному моим появлением занятию. Как я понял, что прерванному? Ну не ходит же он по дому в измазанной краской одежде просто потому, что ему так нравится! Правда, примерно через час я уже очень сильно начал сомневаться в сделанных мной ранее выводах…

Герман работал, не замечая ничего вокруг. Казалось, он забыл и о моём присутствии, и о времени, и о том, что неплохо бы было, как радушному хозяину, предложить гостю хотя бы воды… Я сказал «радушному»? Забудьте! Забудьте это слово по отношению к Герману! Это теперь я знаю, что он не терпит в своём пространстве никого — почти никого, — а тогда я наивно полагал, что правила гостеприимства написаны для всех.

Поняв, что даже если сейчас встану на голову и начну кукарекать, внимания мне не уделят, я завозился. Просто молча сидеть и наблюдать за процессом творчества оказалось делом скучным, и я, тихонько поднявшись, отправился на кухню в надежде найти что-нибудь, чем можно наполнить желудок. Заодно решил проявить великодушие и позаботиться о художнике: что-то подсказывало мне, что сам он о себе вспоминает в последнюю очередь.

Надежды мои не оправдались, на кухне из съедобного были только вода из крана да несколько кусочков засохшего хлеба. Хотя нет, на плите стояла кастрюля с какой-то серой субстанцией, при ближайшем рассмотрении оказавшейся подозрительно похожей на овсянку, а в столе я откопал несколько пакетиков чёрного чая. Повздыхав, отправился обратно, решив не рисковать своим здоровьем.

Моё отсутствие, так же, как и присутствие до этого, замечено не было. Герман всё так и колдовал над невидимым мне рисунком, то отходил от холста и рассматривал его с расстояния пары шагов, то подходил и склонялся, чуть ли не утыкаясь носом.

Я не заметил, как задремал, проснулся от того, что меня отнюдь не нежно трясли за плечо.

— Поспать мог бы и дома, — буркнул Герман. — Ты же пришёл за доказательствами, а сам продрых!

— Я не дрых! — возмутился я наглым обвинениям в свой адрес. В конце концов, попробовал бы он сам просидеть почти без движения несколько часов!

— Что, теперь потребуешь новых доказательств? — ехидно поинтересовался художник.

Я потряс головой, одновременно прогоняя сон и отказываясь от продолжения этого эксперимента.

— Очень есть хочется, — жалобно заявил я, глядя на Германа щенячьим взглядом. Чувствовал себя при этом мерзопакостно: человек тут творил прекрасное, а я о низменном — брюхо набить.

— Кашу будешь? — Я вспомнил серое нечто на кухне и замотал головой.

— А давай я тебя приглашу в ресторан? Всё-таки был неправ, — предложил я, кивнув на мольберт.

Герман скривился, как будто я подсунул ему лимон, но от приглашения не отказался — голод не тётка, а овсянку он, видимо, тоже не особо жаловал.

От похода в ресторан пришлось отказаться — нас бы туда просто-напросто не впустили. Герман опять натянул тот самый свитер, в котором я видел его на выставке, джинсы и гриндерсы — согласитесь, не совсем подобающий вид для светских мероприятий. Зато в маленьком уютном кафе, в которое он меня привёл, мы смотрелись вполне органично: и я в своём костюме, и он в невероятном для меня наряде.

К концу этого необычного дня я понял, что ищу повод, чтобы продлить наше общение. Собственно, нашёл его сам Герман.

— А картину-то ты так и не посмотрел! — ухмыльнулся он, когда мы прощались. — Вернёмся?

— Поздно уже, — изобразил я вежливость. — Давай в другой раз?

— Как знаешь, — улыбнулся Герман. — Будет время — заходи.

Надо ли говорить, что следующий мой визит не заставил себя долго ждать? Выдержав для приличия три дня, я заявился к нему для просмотра картины с полными пакетами продуктов и бутылкой Hennessy в руках (в одном из пакетов была на всякий случай припрятана ещё одна). Не могу сказать, на каком бокале мы обнаружили взаимную симпатию, но ночевать я остался у Германа, а не очень просторный старый диванчик только поспособствовал нашему стремительному сближению в самом интимном плане. Правда, картину я так и не увидел, зато звёзды в глазах вполне компенсировали этот недочёт. К слову сказать, я не видел её до сих пор…

— У меня для тебя сюрприз! — произнесенное одновременно, звучит совершенно по-разному. Моё — радостно и предвкушающе, Германа — серьёзно и немного пугающе.

Мы вообще разные. Как инь и янь, как чёрное и белое, как небо и земля. Но существовать по отдельности мы уже не умеем.

— Сначала ты! — Герман всё так же серьёзен, но я вижу, что в глазах вспыхнул почти детский интерес — да, я мастер сюрпризов!

— Вот! — вручаю ему туристические буклеты.

— Норвегия? — Герман смотрит на меня неверяще. — И мы поедем вместе? — Киваю.

— Бог свидетель, чего мне стоило выбить отпуск к твоему дню рождения, — гордо заявляю, ловя взглядом улыбку на любимом лице.

— Он не мог не помочь ангелу, — смеётся Герман и, взяв меня за руку, тянет в свою студию.

Да, теперь у него настоящая студия, и главное — для меня там поставлен удобный диванчик, чтобы я всегда мог любоваться процессом и, как говорит Герман, вдохновлять. Нет, я так и не стал ближе к искусству, но всё, что выходит из-под руки одного конкретного художника, для меня гениально, даже если это цветные мазки на моём собственном теле.

Герман заставляет меня отвернуться и вешает что-то на стену за моей спиной. Я поворачиваюсь и смех застревает в горле.

— Это она, та самая? — прокашлявшись, спрашиваю у него. Он кивает и отходит, а я вижу внизу надпись «Моему ангелу».

— Я не знал, что подарить тебе, — словно оправдывается Герман, — и решил, что она подойдёт больше всего. В конце концов, благодаря ей мы вместе, — заканчивает он совсем тихо.

Ком в горле мешает говорить. Да и нужны ли слова?

— Почему «Ангелу»? — всё-таки спрашиваю, обводя пальцем парящего над волнами буревестника.

— Потому что мой ангел именно такой, — пожимает плечами Герман.

И я наконец-то вновь могу улыбнуться, сморгнуть набежавшие слёзы — неожиданная сентиментальность пугает — и обнять своего творца. Он никогда не признавался мне в любви, но поверьте — только любящее сердце может увидеть во мне ангела…

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,009 секунд