Поиск
Обновления

31 декабря 2020 обновлены ориджиналы:

08:49   Тонок острый лёд

06 декабря 2020 обновлены ориджиналы:

09:36   Утечёт

09 ноября 2020 обновлены ориджиналы:

10:43   Пора ложиться спать

10:33   Легко

10:30   Бордовый вечер

все ориджиналы

Тонок острый лёд  

Жанры:
Ангст, Фемслэш (юри), Философия, Фэнтези
Автор:
MoonWithoutSun
Размер:
мини, написано 18 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
R
Обновлен:
31.12.2020 08:49
Описание

У Изольды холодное сердце. Настолько холодное, что Нральве сложно отогреться и теплом своей природы. Её леса неизбежно гибнут.

И слава Живительной Матери, если она наконец-то умрёт.

Объем работы 31 931 символ, т.е. 18 машинописных страниц

Средний размер главы 31 931 символ, т.е. 18 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 31.12.2020 08:49

Пользователи: 1 читаете

 

Растекается живая вода из мира, течёт, поддерживая силы, продлевая саму жизнь в ледяных костях. И кости, и корни давно уж промёрзли.

Нральве выдыхает сквозь губы, желая лишь узреть тот холод, что принёс жесточайший ветер — её войска.

Но мороз не разглядеть. Ноги ещё могут двигаться в болотной воде — и ни вода, ни она сама до конца так и не умерли. До сих пор теплится, в скрюченных от холода руках застыв.

Сияют её леса зелёным — таким холодным, сверкают нефритовыми листками, пряча под собой изумрудную траву — или цветы. Они не морщатся, не ссыхаются, не распадаются, ещё не совсем умирают — они застывают в этом морозе.

Застывает и сама Нральве, вглядываясь. Не так уж важно, что за воздух — быть им вовеки живыми, и не узнать, что мертвы.

Она давно знает свои леса, ей давно известны их изогнутые тела, их жизни, стремление к ней — и знает она, что не спасла, что сама не позволила им. Что только совестливо склонять голову к земле в этой мертвенности.

Но ни на лесах, ни на воде не расплетается снежинчатый узор. Невиден он, не губит, завораживая — лишь мороз охватывает их жизни, не дурманя, сразу к забытью ведя. Снежинчатый узор расплетается прямо перед взором Нральве.

И не сделаны ли все иглы из холода? По шесть сторон — каждая её уколет, каждая заберёт и кровь, и живительной сок её крова, её лесов.

Ей бы не познать эту красоту. Не разглядывать каждый раз на миру её и, желая отогреться, так глупо срываться в леденящую воду. Уже и вовсе замёрзшую.

Горячее дыхание по ладоням — что она ещё может сделать? Ей не спасти уже — и не спастись тем более.

Нральве обменяла бы свою жизнь на свои погибшие леса, на это болото, в которое течёт живительная вода из мира. Нральве бы принесла и сама подставила свою вздымающуюся грудь под ледяное острие — одно из шести. Или же по все стороны, по шесть ран к смерти.

Одно из шести Изольда всегда держит в руке. Все остальные пять — за её спиной, невидны сквозь длинные белые волосы, что развеваются в снежной буре и сливаются, сливаются — смерзаются. И, скорее, сама проглотит все шесть в себя, нежели положит. Оставить для неё ведь — всё равно что предать.

Нральве бы позволила разодрать себя её ледяными когтями, она бы позволила вырвать всё тепло от природы, что есть в животе и груди, только её тонко-острыми руками.

Только бы было нужно ей тепло Нральве. Только могла бы она отогреться, уйти из своей зимы хоть на мгновенье.

Леса застывают с каждым днём всё более безжизненно — и из этой вечной смерти не уйти.

Если бы только она растеклась в тёпло-живых руках Нральве, словно река. Если бы только она позволила хоть раз — не другим, а себе, лишь себе.

Но она и не подойдёт ближе, приняв тепло. Бесчувственная с рождения, взрастившая себя в остром льду, она бы никогда не приняла в себя инородное — пусть и по существу.

Если бы она приняла хоть что-то, то Нральве сама бы застыла в её руках. Нральве бы позволила сотворить с собой столь жестокое, если бы приняла.

Но теперь — только просить о настоящей смерти, той, что в тёплых землях. Только умолять, чтобы вытекла кровь из тела — и всё неизбежно погибло, опустилось под лёд.

Пусть хоть раз почувствует тепло.

И Нральве, не в силах вдохнуть мороз, обнимает себя за плечи руками, согревая. Ноги в скоро застывающей воде. И всё ещё течёт вода, живёт — не во льду.

Лишь бы она пришла. Сорвала бы с головы венок друиды, отрезала тёплые волнистые волосы, разорвала одеяние — и пустила бы кровь.

Нральве обнимает себя крепче, расхаживая в ледяной воде. Только здесь, где ещё хоть что-то живо, теплится в её теле от Природы. Только здесь лёд до конца так и не убил, рассыпав на снежинки.

***

Все леса Нральве так ярко сверкали под слабым солнцем. Все деревья, все цветы распускались и показывали себя тихим лучам, словно те сохранят их одинокую красоту на века.

Впрочем, всем её лесам было вдоволь её внимания. Большего и не желали.

Сейчас так ярко сверкает только живительная вода — от морозного воздуха переливается, снежинки отражаются на ней. Нральве обнимает себя крепче, расхаживая в болоте.

Резкий блик слишком контрастировал — с мягкостью, с тёплым одиночеством, тревожил тихую жизнь. Леса сияли спокойно, утопая в жизни — и тонкий меч Изольды своим светом чуть ли не пронзил умиротворение насквозь.

Не чувствовалось ещё тогда холода. Кровь застыла, но не ощущалось ничего — ни горячего, ни ледяного.

Длинные белые волосы Изольды развевались на несильном ветру. Пару прядок цеплялись за её лицо, скрывая, размывая, напоминая те далёкие морские штормы — такие же холодные, такие же великие. Но вряд ли хоть что-то скрыло её коричневатые шрамы или острые глаза.

Слишком ярко природа вырезала на её лице глаза. Так красиво — и эту красоту решила Матерь не переделывать, оставить так, отдав льду.

Изольда смотрела узко, но цепко. Уже тогда было понятно, что она сожмёт кости.

Сотрёт их совсем. Заберёт из тела всю природу, что была заложена с рождения. С головы сорвёт венок друиды — и разорвёт всю повязку из живого мира, покроет льдом, чтобы стереть всю листву, все цветы точно так же, как кости. Размельчит до мелко-острых снежинок.

Своими тонко-острыми руками она превратит всё в снег.

Меч у Изольды был тяжёлый, длинный, ладони — слишком маленькими. Но этот меч будто являлся её прямым продолжением, ещё одним оружием — таким же, как её леденящие пальцы.

Нральве только хотела тогда, чтобы её вечно юные леса не чувствовали остроту. Не повреждались, когда ещё не знали холода. Нральве бы отдала всю себя, лишь леса её остались целы, оставались всё такими же прекрасными и стремились, стремились — выше и выше.

Изольда не слушала. Она точно всё видела, всё понимала, но продолжала, окидывая природу взглядом, прикасаться самым кончиком меча к нежному полю. Ходила в своих тяжёлых сапогах, созданных только для сурового мороза. Волоклась её грязная удушающая накидка по живой же земле.

Изольда ушла так же незаметно — резко повернулась спиной, убрала меч и, держа пальцы на рукояти, растворилась где-то далеко за живыми пределами — там, где уже шествовала зима.

Нральве бы во второй раз не заметить бы её. Нральве бы не увидеть, отвернуться, проглядеть, не почувствовав и частичкой своей кожи мороз, что прошибает до костей жестоко.

Нральве царапает свою кожу, пытаясь разогреть. Дыхания всё меньше, она и не может вдохнуть полной грудью, ощутить запах своих лесов. Покрылись коркой — застыли, теперь только к смерти.

Нральве растирает ладонями плечи. Разгорится ли хоть что-то от этого, в её измождённом теле?

Изольду не интересовали леса. Она их ранила собой, своей суровой зимой, что была заключена в её обманчиво-ласковых, словно падающий снег, волосах, в её маленьких ладонях и острых пальцах, в её узких глазах, в её длинных и сильных ногах. Изольда возвращалась каждый раз в природу Нральве, смотрела на высоко поднятое солнце, от которого никогда бы не растеклась рекой. И видела Изольда лишь смерть.

Нечасто удавалось поймать её взгляд. Но он был так тяжёл, что Нральве не могла дышать — будто весь лёгкий ветер становился морозным. И не надо было тщательно вглядываться, чтобы разглядеть узоры.

Изольда не убивала — застывшие земли могут простоять и вечность. Но после её прикосновений уже не жили.

Нральве склоняется над болотом — ещё вода течёт. Ещё не совсем. Но утонет в этом мгновении до смерти она чуть позже.

Что только можно было разглядеть в ней, в дочери жестокой зимы, порождении самого тёмного последнего месяца года? Нральве не гналась за жизнью, не держалась крепко — это был дар от Матери-Природы, что предназначался ей по праву существа. И не так уж нужна была смерть — к ней всегда можно и прийти, и возвратиться.

Изольда состояла из снежинок. Из их узоров, таких колких и красивых. Таких мёртвых. И Нральве, как друида, не могла не разглядеть их так нечаянно, не могла не вдохнуть, случайно уколов себя.

Эти маленькие снежинки остались и в ней. Ещё не целый снег, способный заключить в морозе — но как же ранили всё тепло, всю жизнь, что только были в природном теле.

Как снег, Изольда могла собою укрывать. И не каждая сущность по весне ожила бы. А Нральве укрывалась, вглядывалась в этот белый свет — такой слепящий, такой яркий. Будто до смерти доводил.

Сейчас в её лесах всё холодное — и только закатное солнце розоватым делает. Розовато-холодным — отчуждённым.

Когда Изольда протянула руку, чтобы прикоснуться ко лбу Нральве — она так и не сделала ни шагу. И ледяные пальцы забрали тепло из существа.

Так невесомо прикоснулись когти — кожа уже тогда чуть не разошлась.

Но что тогда холод, что раны? Слишком много прошло, чтобы Нральве не позволила — слишком полна её грудь была снежинками.

Иглы внутри, может быть, шили.

Почему же нельзя было ухватиться за длинные белые волосы и вытащить из своих лесов, из своей природы? Почему нельзя было схватиться за тонкие костяные плечи и не позволить больше войти в свои юные тёплые леса?

Изольда не была воительницей. И разрушительницей она не была. Но она приносила с собой смерть, она покрывала снегом всё, всех существ, и в её льдах от остроты растекалась горячая кровь.

Изольда была природна. Её зима, её льды, её мороз, даже её губительство — всё ложилось правильно по миру, по самой природе. Совсем другой, неизвестной, неизведанной и жестокой.

Дочерь жестокой зимы.

Нральве, как друида, не могла не понять, не могла не разглядеть в сложном снежинчатом узоре то, что чувствовалось ею с рождения. То, почему она сама пришла к своим лесам, почему же никогда не покинет их — только если против собственной воли. Той воли, часть которой от Матери.

Нральве проводит пальцами по холодной воде болота. Здесь ей и оставаться, как друиде, по природе. Все леса во льдах, застыли и их легко поломать — они давно уже мертвы, и она тоже.

Тогда Нральве не могла не позволить. Пусть было больно, пусть холод показывал её же смерть, пусть жизнь забиралась — Нральве не могла не попытаться насладиться той природой, что давала Изольда.

Её тянуло по самому существу. И вряд ли Матерь-Природа может быть более жестокой.

Во вдохе теперь сонмы снежинок — но их столько, что они уже и за всё тело не держатся. Нральве держится за своё тонкое платье, которое не согревает.

***

Тянет все нити, натягивает до предела, кровь застывает. Нральве, согнувшись, расхаживает в болоте, пока падают на спину и голову снежинки, ногами сминает тонко-острый лёд.

Вряд ли уже живая вода — смертельная. Душит морозом, стылым делает и земли, и тело, проникает в саму природу — и не по существу ведь.

Совсем не по её уже существу.

Нральве только кутается в своё длинное платье друиды. Плечи открыты — по ним ладонями, своими длинными пальцами ухватывать и гладить, гладить, ещё пытаясь что-то спасти. Выдох — уже всё распалось в смерти, да так и осталось мгновением.

Все леса теперь превратятся в крошечный снег, и никто не найдёт в красивых льдинках их плоть. Нральве прикрывает глаза, отворачиваясь от лесов — к миру.

Живая вода почти перестала течь. Её Матерь-Природа ушла — в этой суровой зиме она не сильна.

Нет теперь земли Матери — нет лесов. Изольда, придя с тяжёлым плащом, всё рассыпет на частицы.

Ведь не выйдет уже из заледеневшей воды — живой. Не нужна она, не нужна впредь лесам и земле, и Нральве тоже не напитается.

Но кровь её будет горяча. Кровь её брызнет на снега, на льдинки — и потечёт по морозу, часть сущности, она — та незримая природа, против которой ни Матерь, ни суровая зима не встанут.

Нральве сгибается ниже, напрягаясь, ещё может двигаться. После — только даже взгляд застынет, не повернуть будет глаз.

После понятия сути Изольды Нральве упала — упала не в воду, а в колючий густой снег, из которого нельзя было выплыть. Нельзя было в нём вдохнуть, нельзя почувствовать — он воспрещал.

Так Изольда прерывала слова, так Изольда не давала разглядеть себя за тяжёлой одеждой и так же она переворачивала свой меч, что сверкал столь тонко. И Нральве молчала, запоминая, смотрела лишь на одну Изольду. Редко когда отворачивалась, редко когда всматривалась в другое — и, запоминая, неизбежно забывала. Отходила, уходила, не спеша вернуться.

Нральве ждала, когда почувствует острость Изольды, когда та попробует проткнуть, разделить на части, как и положено по её же природе. Но Изольда, так легко обнажая лезвие, так медленно качая его в руке к земле, игольным остриём меча чуть дотрагиваясь, не скрывая своих морозов, не прикасалась лишний раз. Только иногда — самыми кончиками пальцев. Ко лбу, к голым плечам. И, наверное, не до конца ощущалась её кожа, где-то держала настороже, но даже так — слишком ярко иглами по плоти. И сквозь острый разрез глаз она глядела долго, она следила и подмечала. Пока где-то рвалась внутри Нральве кровь, пытаясь весь лёд, что в теле появлялся, растопить, разлить по телу живую воду.

Теперь её леса такие яркие в морозе — всё, что помнила, стёрлось. То, что было совсем рано, где-то в начале собственной жизни, совсем потускнело, не возродить в себе, замёрзшей.

Только Изольда по существу. Её шести-игольные острия — по пять мечей за спиной, один держит всегда при себе. Её жестокая зима.

Можно ли было не запомнить? Можно ли было не заменить то, что помнилось же?

Леса сверкают безмолвно, неживо. Мёртво сияют.

И катится ночь, тяжкая, усталая — вскоре розовато-холодный закат кончится, солнце зайдёт. И вновь в темноте пытаться разглядеть жизнь — заново. Не вспомнить же.

Вновь руками ломать лёд в реке, прося, чтобы не уколол плоть слишком рано, чтобы не вырвал жизнь так попусту. И ждать, ждать дня — уже и не надеясь, что растопит. Что Матерь её повернётся, что Матерь не позволит подобраться так близко к одному из детей.

Нральве смотрит на солнце, не помня уже о Природе. Смотрит — только тепло.

И вспомнить на закате, когда мороз будто бы начинает жить, сверкая так ярко, обращаясь своим холодом к Нральве.

У Нральве не осталось больше слов, только смотреть и остаётся. Так же она оставит свой взгляд. Так же — отдаст свою кровь. И кровь настолько горяча, что сможет хоть одну снежинку обратить в воду — живую.

***

Платье от льда порвано. Не согревает уже и ноги — хоть чуть-чуть не защищает от ледяной воды.

Нральве поднимает взгляд, не видя ни солнца, ни неба. Всё заволокло уже тучами. Зима стелется всё вольней — всё острей, к плоти, к жизни подбираясь. Перетекает в ней жизнь, что рассыплется.

Нральве только держится за себя, руками обнимая, она склоняет голову к груди. Что только осталось от лесов?

Не вспомнить их листву, их ветви, их траву, такие лелеемые цветы. Осталась Нральве сия морозность, всё льдом заволокло.

Не увидеть жизнь. Не вспомнить.

Нральве дотрагивалась до острейшей природы Изольды. Та не запрещала — только следила лениво. А Нральве была осторожна, она только об этом не забывала никогда, поднимая рукав и разглядывая коричневатые шрамы на снежной коже.

Эти шрамы остались и на ней.

Нральве больше не пыталась говорить, не пыталась увести. Изольда стояла рядом с болотом, в которое текла живая вода, и давала себя рассматривать — давала даже прикасаться. И Изольда, в том молчании, в той тишине, где были слышны живые леса, сама заговорила своим хриплым голосом.

Медленно разрушала жизнь. Её голос перекрывал все звуки, заставлял запоминать — и Нральве забывала, притрагиваясь не к ветвям, не к траве, а к шрамированным рукам.

Матерь учила — если во благо природы же будет сделано, то стоит уйти. Но Нральве не чувствовала опасности. Она принимала Изольду в свои леса.

И Изольда расхаживала в них — так редко, но так тяжело, неся неизбежную гибель, коля и душа всех существ.

Нральве не хватала её за руки, чтобы увести. Она аккуратно прикасалась.

Нральве прикасается к своим измождённым ногами. Жизнь утекает постепенно.

Природа Нральве слишком тёплая, слишком солнечная и лёгкая, чтобы выдержать. И Нральве, закрывая глаза, чувствовали колючие снежинки под пальцами. Она шла за тяжкой природой, чтобы просто ощутить ещё раз, ещё бы раз, открыв глаза, разглядеть.

Она была чересчур оголена — и эти иглы, вышивая, натянули сущность до предела. Изольда, конечно же, никогда бы не ощутила. Не такой её взрастила зима.

Нральве только об одном не мыслила — не мыслила о том, что для Изольды не значит более, чем ничто. Что Изольда никогда не отринет — убьёт саму себя.

Нральве, разглядывая снежинчатый узор, видела в нём вечность. Вечность — ей же приговор.

Вечная смерть.

Мягкие тучи покрывают небо, закрывая тихие лучи, маленький кусочек солнца. Нральве морщится, сжимается до предела — кости скоро превратятся в снег, в тонкие снежинки, более же ничего не будет.

Матерь завещала, что природе её, лесам, полям и всему, что впитывает живую воду, жить вечно, жить в этой природе по существу.

Нральве в снежинках Изольды увидела совсем не ту вечность.

Но теперь память перекраивает весь мороз — не вспомнить уже, какими тёплыми были леса. Совсем не согреться.

Подойти бы к каждому стволу, прикоснуться к тонким неровным цветам, которые так сочились жизнью, которые каждый раз так стремились. Но ноги в ледяной воде, и Нральве не уйдёт.

Её кровь брызнет на вечно мёртвый лёд, и она затянет Изольду в целую жизнь. Она растопит — не до жизни, не будет их уже существовать.

Нральве оглаживает свою шею, глотает слюну, пытаясь согреть.

***

Спустилась ночь. Незаметно скрыла всё, что так и не собрала воедино Нральве. Не вспомнить свои леса — не разглядеть в густой снежной темноте. И луны — только краешек, только по живой ещё воде.

Нральве обхватывает себя ладонями. Сгибается — тело длинное, всего ей не ухватить.

Истощилась — перед приходом этой же зимы. Раньше тело было полно мяса, раньше оно и жило не продрогшими до тонких нитей костями, раньше была в ней сила.

Нральве цепляется своими пальцами за волосы, за щёки, за лицо своё — её пальцы ещё не такие тонкие. Не такие острые.

Ледяная нимфа Изольда. Острая, жестокая, сияет так ярко — её холодный свет лёг на те живые леса. И нельзя же было прожить под таким-то солнцем.

Нимфы теснее соединены с Матерью, в них воли своей так мало, но с лихвой хватает природы.

Как друида, Нральве не могла не восхититься — не могла не полюбить. И существо Изольды всё больше завлекало в себя, Нральве забывала, теряясь в чём-то большем, чем чувства — в целой сути.

В общей на них сути.

Как можно было отказаться от чего-то, что не просто близко — уже внутри, насовсем? И Нральве, следя за холодным закатом, ещё не чувствуя мороза, ощущала, как в сим внутри, выбиваясь, натягиваются нити, тянут за собою же.

Не пугала её острота, не опасна была жестокость и равнодушие — природно. Как можно отказаться от того, что от самой Матери? От одной из её сущностей?

Изольда приходила и ночью. Будила своим присутствием, всё так же тяжело расхаживала и показывала эту широкую необъятную темноту, в которой не за что зацепиться.

Нральве цеплялась за Изольду. Не замечала ни корней под ногами, ни ветвей, что хватались за её руки, не ощущала ни цветка, ни травинки.

Нральве садится на берег. Ещё может ходить, может стоять — но вскоре вряд ли разогнётся. В теперешней темноте она цепляется лишь за себя.

Той ночью было посветлее. Луна вышла немного на побольше — и освещала вольнее леса.

В свете луны виделись снежинки — совсем не Изольды. Самой уже Природы.

Изольда тогда обернулась на какой-то вопрос. Нральве не вытащить из памяти — все слова тогда были от её лесов, от тех, что уже не может вспомнить. И не те чувства от собственной сущности она запомнила.

Нральве помнит, как Изольда наклонила голову чуть назад. Как смотрела своими острыми глазами, которые так ярко блестели в темноте. Её длинные волосы цеплялись за одежду, за сухую кожу, но саму Изольду ничуть не скрывали.

Главный меч Изольды не был обнажён — даже своими тонкими пальцами не держала она за рукоять. Ветер тогда всё усиливался.

Нральве помнит:

— Мои войска дарят новую жизнь, Нральве. И всегда на смерти — это моя природа, которой быть, — и хриплый её голос был остёр.

Изольда говорила ещё. Говорила о своих ледяных лесах, о застывшей за мгновенье до смерти воде, о снежной природе и о том, что нет ничего более природного, нет ничего роднее от Матери, нет её сути более чистой, чем обволакивающий всё мороз.

Лёд перерезал раньше всего того, что говорила Изольда. И, когда та уходила, Нральве её так и не остановила. Не попыталась уцепиться.

Снежинки продолжали покрывать поля, заполняя собой, оседая теперь не только внутри тела, но и снаружи стягивая кожу. Нральве слышала все слова своих лесов — и её оглушали, оглушали. И кровь же её убыстряли, когда медленно начинали умирать.

Изольда зацепила своим игольным остриём — и перерезала.

Нральве, сжимаясь, ещё ощущает собственную сущность. Пока есть несколько тепла — от самой к себе, к себе.

Она растопит чуть позже.

Ночью мороз так невидимо кутает в себя. Нральве знает, что на рассвете быть ей дальше от Матери — ближе к смерти.

***

Кровь стучит всё сильней, всё горячей, вбирает в себя она сущность. Забирает всё, что осталось в ночи.

Нральве, сидя на бережку болота, онемевшей кожей ощущает каждую снежинку, что спадает на её оголённые плечи.

Ещё не такие костлявые. Но уже и не столь живые, что были раньше.

Больно теперь разгибать — всё сильней и сильней застывает её тело в этом морозе. Скоро не останется ничего, кроме взгляда — Нральве не сможет и веки опустить.

В болотной воде плавают тонкие льдинки. Так до конца и не переломаны все, не превращены в кашу, снова не стали снежинками — не вернулись в своё начало.

Всё движется к концу.

Огромная корка на израненной земле. Она скроет под собой, так и не дав разглядеть всю смерть.

Но кровь внутри бурлит, кровь внутри рвётся. Всё горячей.

Нральве вскидывает голову вверх. И даже в небе — кромешная темнота, мягкотелые тучи, что рассыпаются на сонмы колких снежинок. Завораживают и не отпускают.

Всё так медленно плывёт — вскоре перестанет. Навсегда застынет.

В Изольде не было нисколько крови. Иначе бы — давно растаяла бы, давно бы растеклась по миру водой.

Наверняка же живой.

Та жизнь, что текла по её телу, была темноватой. И, конечно, морозной. И каждое мгновенье по зимней нимфе вновь и вновь растекался мороз — холодил изнутри тонкое лицо, маленькие руки, длинные ноги. Оттого Изольда и двигалась совсем не плавно — остро или вовсе тяжко.

Когда белая кожа раскрывалась, Изольда не стремилась вернуть себе обратно свой мороз. Никогда не лечилась. Из открытых ран вытекала темноватая вода, мороз покидал тело.

Но, в конце концов, где бы она наполнилась теплом? Что бы её растопило?

Нральве только знала, что Изольда в боях надевала толстые перчатки и закрывала голову тяжёлым металлическим шлемом — лишь бы ещё свежая, чересчур горячая кровь не попала на тело.

Но та бы не растопила Изольду. Изольде самой была омерзительна излишняя горячность на собственной сущности.

Нральве водит ногами в болотной воде — не согреть. Но ей бы ещё переждать, не застыть, ей бы донести — в этом долгом времени. Хватит ли сил?

Пройдёт ночь, наступит утро. Больше снега укроет, чуть-чуть покажется тёплым внутри — чтоб во льду сильней заключить.

Кровь бывает разной. Тёмной, как самая плодородная ночь для снега. И алой — как сама жизнь. Одну против другой ставить всё равно что мешать чёрное с белым — смесь лишь выйдет. Но ни чёрное, ни белое не преобразуются, слившись, они всё ещё будут сами по себе.

Но соединять чёрное ли белое с тем, что проникнет в саму суть, что изменит эту суть — в сим больше будет смысла.

Сколько Изольда расхаживала рядом с болотом — всегда смотрела презренно и, подхватывая упавший от недуга сук деревца, мешала все растения в водоёме.

Нральве всегда любила это болото. Где сыскать более живых и более умиротворённых? Ничто не прожило дольше, чем вся вода, покрытая ещё живыми существами. Пусть внутри плавает лёд.

Всё ещё с ней это болото — в такую тёмную ночь.

Когда Изольда только стояла рядом на бережку, Нральве опускалась на землю — и водила рукой по заросшей глади. Нет до сих пор ничего роднее. Вся его жизнь, вся его стойкость в морозы — как продолжение неё самой.

Когда солнце опаляло землю, вода не до конца нагревалась. И Нральве знала, Нральве понимала, что всего лишь отдаёт весь свой холод — до самого конца, даёт изъять. Только чтобы показать тепло в морозы.

В болоте текла живая вода из мира. Мир перестал отдавать — всё почти умерло. Но до сих пор — внутри.

Когда на тяжёлые сапоги Изольды летели брызги, та начинала злиться. Та не терпела. И не могла молчать, не могла не показать, находясь в столь тёплых землях.

И Нральве вольёт в неё живую воду.

Вся она уже пропиталась, она с самого рождения внутри плавала среди болотных зарослей, и вся её кровь перемешена с живой водой сего болота. И её же кровь оттого убыстряется, слишком горячая, может топить лёд даже сквозь кожу — снежинки каплями стекают.

Нральве — жизнь от сей воды. Но Изольда уже не вытерпит — живущая только во льдах, с сим теплом она не справится. Живая вода, тёмную кровь размешав, заставит её растопиться, заставит разгорячиться — и обжечь всю кожу изнутри, растает всё ледяное тело.

Нральве сольётся с болотом, с его зарослями и оставшейся водой, чтобы, когда лёд откроется, отдать своё последнее тепло.

И пока вокруг непроглядная темнота, Нральве себя греет, нагревает и горячит, чтобы, как и болото, обмануть других своей холодностью, чтобы спрятать глубоко внутрь — и заставить открыть, заставить взять. На острые пальцы её алую кровь нанизав.

Изольда обязана это сделать — обязана прикоснуться. И Нральве отдаст всё, чтобы взять последнее, чего бы она хотела за миг до смерти. Что она могла бы взять.

Её земли уже не возродить. Но дать жизни слиться, соединиться навсегда, застыть мгновением маленькими тёмно-алыми каплями на льду — ещё можно.

И Нральве греет свою шею, растирает — от шеи к плечам, и старается дышать, и вбирает своими ногами всё тепло болота, что может оно отдать. Скоро наступит рассвет — стемнело совсем.

***

Раскрываются тучи, расползаются дырами по своей же плоти, давая солнцу проникнуть. Совершенно такое же холодное, не согреет оно уже никогда. Только слепит, и воздух от него — всё тяжелее, всё видней в этом воздухе снежинки.

Нральве, отрывая ступню от дна болота, тянет ногу вперёд — не перерубить ей теперь уж вековой лёд. Только хоронить.

Все её леса покрылись. Мороз сверкает, ослепляет, будто последние воспоминания забирает — будто саму суть вытягивает собой. Но сверкание всё тише и тише, оно становится меньше, становится чётче. И не заслоняет уже.

Нральве, чувствуя в шее тепло, разглядывает свои леса — уже заледенелые, будто чужому принадлежащие. Они умрут за ней, когда кровь брызнет. Треснет лёд, и своими ранами заденет плоть её лесов, заставит разойтись и умереть уже навсегда.

Но пока застыли — они все в борьбе, они ещё не до конца, они стремятся, будто солнце ещё греет, а вода течёт по земле, в ней — и дно болота так совсем и не промёрзло.

Нральве за снежинками, за сверкающим морозом и под коркой льда видит их тела. И видит ещё жизнь — и благодарить только Матерь, что смерть не узрит.

Когда-то им вдоволь доставало и краешка солнца, они все довольствовались, они не нуждались в большем. Нральве, поднимаясь от корней и травы, расхаживая средь цветов, смотрела на поля, на то, как оно покрывалось позолотой от лучей. Её лёгкое платье тогда и вовсе мешало, но, как друида, она не снимала, чувствуя по ногам длинную тонкую ткань — и как ткань натягивалась на торсе, как намокала от излишней воды.

В особо жаркие дни Нральве скидывала лямки с плеч, освобождала грудь и живот, однако же больше радуясь. Её волосы тоже блестели на солнце ярко, свет полностью закрывал загорелую кожу, сливая с золотым полем, и, ложась на разгорячённую землю, Нральве могла ощутить всю свою природу, что в ней есть. Могла хоть на немного почувствовать слишком крепкую связь, связанную жилами, связанную их общей сущностью, общей живой водой.

И не могла разорвать связь не только из-за воли Матери — из-за себя же.

Её венок друиды развевался на лёгком ветру, всё же не уносясь — скорее, подыгрывая тут же пригнувшейся траве. Всё, из чего состояла, всё, что принадлежало — неразделимо.

Что только было в её руках? Во всём её теле? Целая природа, живая — и живущая вместе с ней. Никак иначе — не по ней, не благодаря и не в ней, только с ней. Неразрывно, связанно, соединяясь с ней — и теперь уже вместе с ней замерзала, уходила природа, готовясь умирать.

Где-то в их жилах, которые сама может прочувствовать, течёт живая вода с болота. Где-то ещё бьётся, где-то стремится — так же как и в её шее тепло всё разрастается, становится больше сего живого тепла.

Не лёд разойдётся трещинами — все её растения сами разорвут, растопят, унося за собой, давая на один миг слиться и почувствовать единым — перед самой смертью, вечной.

Нральве в кулак сжимает платье на груди, дыхание прерывается. Сколько вдохнула она в их жизни тогда, при маленьком краешке солнца — сколько они ей отдали, сколько приняли её, друиды, никогда не отказываясь, никогда не пытаясь показать разность, провести черту.

Не пытаясь в её же родном месте заставить уйти — пусть и застыв. Заставить перестать чувствовать их.

И она не может вспомнить оттенки цветов, не может вспомнить нежность лепестков, украшающих их листков, стеблей, готовых держать бутоны всегда; не может она вспомнить столь разнообразные следы на коре, каждый отличительный знак, который могла, как друида, чувствовать не глядя, не может вспомнить созидательную крону, что всевозможно изгибала свои странные ветви — и заставляла произростать всю листву так случайно. Ветви держали листву так крепко, скрывая — или же вовсе раскрывая, показывая мягкое изящное нутро.

Нральве не может вспомнить, как именно золотились её поля под столь малым количеством лучей — но может ощущать и в леденящей воде, как ступни ходят по разгорячённой земле, можно пальцами почувствовать их тонкую, нежную и невероятно сильную плоть, можно всем телом вспомнить изгибы. И вдохнуть во грудь — вовсе не мороз.

Перед ней в холодном рассвете заледенелые её леса, что она не спасла. И они — всё ещё с ней, всё ещё её вся природа, что греет, что отдаёт тепло.

Нральве дальше проходит в студёной воде. Раздвигает весь лёд, что теперь не позволяет — но болотная вода поддаётся.

И даже под этим чуждым льдом она будет чувствовать свои леса. И, возможно, вспоминать — возрождать до смерти.

Нральве, наклоняясь, проводит ладонью по глади болота. Ещё немного живо — оно поможет погрузиться в лёд так, чтоб тот не отобрал у неё разросшееся тепло. Это болото отдаёт всё, что ещё осталось в нём, лишь бы она исполнила своё последнее желание.

Когда-то из него она всплыла наружу и расплелась своей природой, своими лесами по земле. Оно от Матери её принесло, дало тело и разум, дало собственную волю — и собственную жизнь. И оно же — неотделимая часть её жизни.

Изольда не взойдёт на него, пусть и на льду — но Нральве мягко пригласит внутрь в свою сущность. Она позволит ощутить, позволит окончательно раствориться в себе, словно в растаявшем льду.

Если же того желает и она, и её же природа.

У Нральве от рождения, как и у любой друиды, была несоизмеримая сила — на благо природы. И, ежели бы она захотела, то могла бы сломать все шесть мечей Изольды — могла переломать ей пальцы, могла прогнать, могла и убить, не оставив сути. Но Изольда слишком глубоко проникла внутрь своими снежинками, разрисовывая причудливый узор, растеклась вместе с кровью и живой водой — и Нральве не могла поступить так с самой собой.

Не может отказаться от себя. Пусть вся её жизнь теперь неизбежно перетекает в смерть — столько тепла она вряд ли когда чувствовала.

Нральве подходит к берегу. Прижимая раскрытые ладони к своей груди крест-накрест, произносит, глотая мороз, что неизбежно растаивает:

— Вонзи в моё горло своих два указательных пальца, которыми указываешь ты своим ледяным, кого убивать. Сделай так, чтоб я не могла ни пить, ни дышать, ни жить, ни слова тебе вымолвить, — Нральве опускается, укладывается на берег болота. И всё её тело в замерзающей воде, лишь голова с шеей на берегу ещё не отомрут до конца. — Убей меня своим острым льдом.

И ей остаётся только вдыхать замерзающий воздух, смотря, как умирают все её растения, вся земля — с почти оборванной связью, почти чуждая. Она оставит только взгляд, почувствовав всей плотью вытекающую кровь, но Изольда придёт к ней.

Ничто иное не сравнится с её сутью так, как вечный взгляд во льдах — к ней.

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0.005 секунд