Поиск
Обновления

22 октября 2017 обновлены ориджиналы:

23:55   Багровая луна

22:19   Новый мир. История одной любви

13 октября 2017 обновлены ориджиналы:

13:02   Осенние каникулы мистера Куинна

29 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

21:41   Лис

18:17   M. A. D. E.

все ориджиналы

Распахнуть крылья - Глава 1  

Жанры:
Ангст, Драма, Слэш (яой)
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Герои:
Парни, мужчины
Место:
Россия
Время:
Наши дни
Автор:
Izmen@
Размер:
мини, написано 14 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
R
Обновлен:
16.12.2013 12:12
Описание

Осознать свою бисексуальность, влюбившись сразу в двоих парней. Потерять, и заставить жить. Ждать. Надеяться. Разочароваться. И вновь жить.

ХЭ имеется.

Публикация на других ресурсах

Спросите разрешение

Объем работы 24 394 символа, т.е. 14 машинописных страниц

Средний размер главы 24 394 символа, т.е. 14 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 16.12.2013 12:12

Пользователи: 1 хотите почитать, 5 прочитали

 

Настоящее

— Ру-у-усь! Забери меня отсюда!

— Ты вновь… знаешь сколько времени?

— Ночь.

— Глубокая ночь. Я давно сплю. Спал…

— Я никому не хотел звонить — только тебе…

— Что у тебя с голосом?

— Я немножко пьян.

— Ты очень множко пьян, если я не узнаю твой голос.

— Да, я нетревез…

— Господи. Ты путаешься в буквах.

— Я щас запутаюсь в собственных ногах. Забери меня, пожалуйста.

— Ты где?

— Здесь.

— Это я здесь, а ты где-то там. Называй место.

— Я в углу…

— Ты никогда не считал, сколько в городе углов?

— Ни фига! Они создали сеть?

— Они создали сетку. Линейку. Круг. Прямые и кривые.

— Ни ххх… себе мощь!

— А ты немочь… бледная…

— Я пьяная немочь.

— Говори куда ехать. Всё равно разбудил.

— Угол. В центре.

— «Уютный уголок»? Ты в этой забегаловке?

— Сейчас — да. В ней.

— Хорошо, приеду — разберусь, что ты делаешь по ночам в этом сомнительном заведении. Жди.

— Жду, — уныло проронил он, но на том конце провода уже никто его не слушал.

Тим тоскливо оглядел свое отражение в зеркале. Морда ему явно не понравилась — отекшая, с отросшей щетиной, слезы в покрасневших глазах.

— Н-да-а, запойная неделька удалась на славу, — просипел он и, набрав в рот воды из-под крана, прополоскал и выплюнул кисловато-мутную жидкость. — Руська укокошит. Семь дней в городе скрываюсь, а сегодня я сам ему в лапы суюсь.

Тим вновь взглянул в зеркало, приблизившись настолько, что от дыхания запотело стекло. Скривившись, всей пятернёй, быстрым движением стер мельчайшую взвесь воды на покрытой амальгамой поверхности, оттянул нижнее веко и пробормотал:

— Так и знал. Линзу похерил. Где она выпала, сука?

Вопрос был риторический, поскольку, где вообще последние дни ошивался Тимофей Рязанов, не могло быть вытащено даже из подсознания. Квартиры и дома сменяли друг друга, истаивали в серой хмельной хмари, вбивались в голову отбойными молотками при попытке открыть слезящиеся глаза и приподнять голову от очередной чужой подушки.

— Хорошо, что не в темном закоулке спал, — сыронизировал Тим и поморщился. — Господи, зачем я позвонил Руслану? Я же трус. И боюсь его.

Он склонил голову под кран и резким движением дернул вверх ручку: на затылок обрушился ледяной душ, вбиваясь сильной струёй в натянутую кожу шеи.

— Бррр… — находясь на грани терпения, прорычал парень и, закрыв кран, выпрямился. Провел ладонью по волосам, отбрасывая привычным, отработанным до автоматизма жестом черные пряди назад. Они, прошедшись хлестким ударом по лопаткам, словно в отместку за такое пренебрежение, прилипли к спине, мгновенно намочив тонкую рубашку, футболку, отпуская с рваных кончиков на волю тонкие, извилистые ручейки ледяной воды.

— Черт, мало того, что пьяный, так теперь ещё и мокрый. Ну и хрен с ним! — Тим вышел из туалета, в сердцах хлопнув ни в чем не повинной дверью.

— Тебя макали в унитаз?

Рязанов поднял глаза и усмехнулся:

— Быстро ты. Взял свой сверхзвуковой звездолет?

Парень — высокий, в черной футболке и натянутой поверх неё серой безрукавке, вставший перед Тимом непреодолимой стеной, улыбнулся:

— Нет, я расчехлил крылья.

В яркой зелени глаз плясали бесенята, и Тиму на миг показалось, что эти тварёныши лихо отплясывают канкан.

— Ты взял с собой свиту? — в голосе Тима послышался вызов.

— Увы, это твои приблудыши. Говорят, что ты уже допился до них. А потом бросил бедных. Будешь забирать обратно? — черти в Руськиных глазах закружились ещё быстрее, захватили пьяное сознание в водоворот, в вихрь неземной ритмики, повели за собой…

— Ру-у-ус-с-сь… — Тим успел сделать шаг, сокращая до минимума расстояние, и уткнулся головой в теплое, удачно подставленное плечо. — Всё…

Открывать глаза не хотелось. Ноздри втянули аромат свежести: предгрозовой одуряющий запах сирени и едва уловимый, на самой грани восприятия — лаванды. Тим ещё крепче зажмурил глаза — стыдно.

— Прохвост.

Его толкнули в голень. Несильным, но ощутимым тычком.

— Притвора.

Вновь толчок. Сильнее.

Рязанов приоткрыл один глаз:

— Уже на посту, — простая констатация факта. — Что, совесть спать мешает? Или сотни загубленных душ вопят об отмщении?

Он сделал усилие над собой и открыл второй глаз.

— Ты своей синевой не брызжи тут, — спокойно ответили ему. — Руку.

Синева глаз, про которую только что сказали, что она брызжет, потемнела:

— Хуй.

Руська, удобно расположившийся на кровати в ногах у Тимки, с комфортом разместив длинные мускулистые конечности на тушке друга, едва заметно покачал головой.

— Рукой будет удобнее, — и пояснил недоумевающему другу. — Рядом на тумбочке с правой стороны «похмелятор». Предлагаю взять его и выпить. Рукой взять. Ртом выпить.

— Идиот, — буркнул Тим.

Скосил глаза вправо и со стоном потянулся за стаканом, наполненным кроваво-красной жидкостью.

— Из девственниц кровушку нацедил?

— Согласен, ты — идиот, — Руська кивнул с серьезным лицом. — Лягушек на болоте обескровил. Для тебя, заметь, живность гублю. — Это был ответ на второй вопрос.

— Точно — идиот, — Рязанова заклинило на этом слове.

Он сумел ухватить подрагивающей рукой стеклянный сосуд. Ему даже удалось донести до половины пути, не расплескав багряную густую суспензию. Но в какой-то миг рука дрогнула, и Тим понял: сейчас ослепительную белизну постельного белья с тонким ароматом лаванды украсит неопрятная кровавая лужа.

Он даже зажмурил на мгновение глаза, боясь встретиться с осуждающим Руськиным взглядом.

Сильные пальцы сжались вокруг его ладони и бережно придержали, помогли осилить оставшийся путь.

Тим открыл глаза и вздрогнул: прямо в душу заглядывало понимание. Зеленью весенних клейких листочков. Пряным зноем высоких луговых трав. Последним листом хмурой осени. Мягким пухом стылой зимы. Всегда разное и всегда одинаковое. Руськино извечное постижение…

И неизбежная дорога убегающего от этого постижения Тима.

— Кровь прокиснет — пей, — очнулся Руслан. — И не прожигай меня таким взглядом.

Темно-русые волосы упали густой волной забвения и скрыли зелень при наклоне головы.

Недо-день. Полу-вечер.

Тонкая веточка сирени с нежной темно-болотной кожицей. Несколько молодых робких листиков-сердечек. Одно соцветие, скромно прикрывающееся большим, с легким восковым налетом, листом. Ещё незрелые, детские полураскрывшиеся фиолетово-блеклые бутончики. Спешащие прожить дни своей жизни с пользой. Бескорыстно и оглушающе благоухая таким земным и таким невероятным запахом. Ароматом цветущей сирени.

Май. Поздний май.

Глубокий. Умудренный.

Последняя четверть последнего месяца весны.

Двадцать восьмое.

Руслан вздохнул и скосил глаза в сторону прикрытой двери в ванную. Там, под обжигающими струями искусственного дождя мерцало завораживающими изгибами изящное тело.

Тело друга.

Руська усмехнулся краешком четко очерченных губ: как заманчиво думать об обнаженном Тиме и как мерзко прозвучало «тело друга». Тимка не «тело» — он здесь, за тонкой стеной. И если прислушаться — можно уловить его дыхание. Живой. Настоящий. Неизменный. Такой, как и все эти пять лет. За исключением одного: минус один день.

Тимофей Рязанов…

Прошлое

— Ну же, парень! Надо жить. Возвращайся! — Рус, как наяву услышал строгий голос врача.

И радостный — молоденькой медсестры:

— Пульс! Есть пульс!

— Давай, паренек!

Дрожь по выгнувшемуся телу известила о его возвращении в мир живых.

«Ну и хорошо, — в полубессознательном состоянии на грани восприятия мелькнула мысль и принесла решение. — Спать. Теперь спать».

— Тимофей. Рязанов.

Парень протянул узкую ладонь, посмотрел в упор.

— Ты чего? Сильно досталось?

…какая синева в бездонных глазах!..

Руська стряхнул оцепенение:

— Руслан. Уберский.

Узкая ладонь утонула в его ладони.

— Удар пришелся наискосок. Тебя приложило очень сильно об асфальт. Хорошо, что Гошка успел вывернуть руль, — рассказывал ему Тимофей через несколько дней, ерзая на краешке стула.

Рядом с ним смущенно улыбался высокий черноглазый парень.

— Гошка — это он, — длинный изящный палец указал на незнакомца. — Игорь Неклюдов.

За больничным окном сдавался на милость календарю май. Отдавал себя неизбежному течению времени. Устало уступал путь лету.

А рядом с его кроватью — узкой, скрипящей, с продавленной пружиной, просевшей под тяжелым телом — присутствовало чудо.

В двойном экземпляре — чтоб мало не казалось. Чтоб сразу — в поддых. Обухом по голове. Захолонувшим дыханием от накатившей паники. От осознания своего Я. Истинного. Настоящего. И стучащего в виски набата — тревожной музыкой беды и одурения.

Два великолепных образчика для полного осмысления ситуации.

И мечущихся в голове мыслей: пиздец! Приплыли! Втюхался в двоих мужиков!

— Гошку уже допросили — он не виноват. Это тот гад нарушил правила. Гошка умело справился с возникшей ситуацией, — сквозь вату в ушах Тимкин голос звучал глухо. И Рус с натягом улыбнулся: последняя фраза явно была казенная. Фраза протокола допроса.

— Игорь, — Руслан посмотрел на молчаливого спутника Рязанова. — Надеюсь, тебе ничего не светит?

Тот покачал головой и темно-русая прядь, выскользнув из-за уха, волнистой змёй разделила красивое лицо напополам.

— Нет. Оправдан по всем статьям, — и вдруг улыбнулся: шало, безбашенно. — Если только ты не зарядишь по морде. Тогда будет светить. Фингал. Недели две.

Руська удивленно посмотрел на говорившего и заржал. Следом захохотали двое.

Больше года Руслан был счастлив. Потому что рядом всегда были эти двое. Друзья «не-разлей-вода» — Тимка и Гошка. И он — прочно влившийся в их жизнь и ставший третьим не-лишним.

Молодые, яркие, амбициозные — они шли, не закрывая глаз. Они хотели обладать всем миром. Объять необъятное.

Пять лет назад Тимка заявил:

— Муторно живем. Надо встряхнуться. Хочу простор. Хочу в степь, леса, горы.

— И?.. — Руська, улыбаясь, смотрел на растрепанную длинную челку.

Они сидели в кафе. Открытая площадка на крутом берегу реки. Бродяга-ветер бросал непослушные пряди на глаза Тима. И безудержная синева затенялась мраком волос.

— А поехали черными копателями? — в синеве заискрились всполохи азарта.

Игорь молча пожал плечами и проронил:

— Я — за. А ты, Русел?

Уберскому до безумия нравилось такое обращение: Русел. Но только из уст Игоря. Больше никого.

И протяжное: Ру-у-у-ус-с-сь — это эксклюзив от Тимки.

Только этим он и различал свое отношение к ним. Интонациями голоса при произнесении его имени.

— Недельки через две-три. Сейчас не могу.

— Сестра? — прозорливо спросил Игорь.

— Да.

Друзья знали, что старшая сестренка Руслана ждала ребенка. Его появление на свет ожидали всем семейством Уберских.

— Потом — пожалуйста. А сейчас…

— Понимаем, — Тимкина мордашка была серьезна. — Мы пока вдвоём. А ты потом подтянешься. Ага?

— Ага, — засмеялся Рус и, протянув руку, потрепал синеглазое чудо по лохматой макушке. — Надо прощание организовать.

— Согласен, — Игорь открыто улыбнулся. — Давайте на остров. Уже тепло. Весна нынче ранняя. Сашку с Каринкой, Юльку… Кого ещё?

— Хватит и этих, — посмурнел вдруг Тимка. — Мы не на поблядушки собираемся. Незачем всем пару подыскивать.

Теперь уже Игорь погладил Рязанова по голове:

— Не хмурься. Боишься девчонок — не будем навязывать.

— Тьфу на вас! — взъярился тот и пояснил. — Я однолюб. Всё. Довольно об этом!

Теплая майская ночь — клочок темноты между закатом и рассветом — короткая, как юбки озорных девчонок.

Стрекот одуревших от весны любвеобильных букашек-таракашек.

Небо — такое вызывающе глубокое, просящее ласки.

Рукой по синему бархату. Собирая звезды в ладони. Сминая в колючий ком. И резким взмахом вверх: подбросить рыхлый искристый шарик. Рассыпая по завораживающей мгле сияющие грани бриллиантов, перечеркивая старый, создавая новый — свой — рисунок созвездий.

Мужские губы резче девичьих. Поцелуй жестче. Напористей. Борьба двух самцов за право обладания. В переплетении языков. В силе судорожно сжатых объятий. В цепочке ДНК. В исконных инстинктах мужского начала. Древнее право сильного. Дар природы защитнику очага — брать и властвовать.

Крышу снесло давно и, кажется, безвозвратно. Стоны угасали в жарких ртах, таяли на кончиках языков. Хрип клокотал, бился изнутри о ребра — ещё мгновение и он сломает, перемешает их в мелкое крошево из костей, перемелет в кровавую кашу легкие и сердце.

Право обладания — незыблемая константа мужчины. Право отдаться — высочайшая награда победителю.

Мужские губы тверже и жестче. И единственные, что необходимы сейчас. Нужны как воздух. Как сама жизнь.

И Игорь расслабился. Впустил в себя. Отдался. Распластался под тяжестью Руслана. Утопил вскрик в жаре терзающего мягкие губы рта.

— Русел… Зверюга… Осторожней…

— Да…

И ночь, уплотнившись до удушающего мрака, рухнула вниз.

Двадцать дней были разделены ровно пополам. Тремя черными и нереальными в своей истинности.

— Ру-у-с-с-сь… — в трубке раздался всхлип. — Игорь…

— Тим, что случилось? — слова еще не успели затухнуть равнодушными колебаниями в пустоте пространства, а Рус уже чувствовал что-то невозвратное. Потерянное навсегда. — Тим! Не молчи!

— Игорь… Мина немецкая. С войны лежала. — И невидимые ячейки сот задрожали от яростного крика. — Сука!!! Она его ждала! Гадина! Столько лет ждала! — голос вдруг сорвался на хриплый безумный шепот. — И дождалась.

Десять дней радостного ожидания от встречи с друзьями — завершились тремя. Черными. Безысходными. Тупым равнодушием отключившегося мозга, умерших чувств, канувших в лету желаний.

И десять дней после.

В отчаянных поисках Тимки, пропавшего после похорон.

Десять тревожных ночей и метущихся дней.

— Ру-у-ус-с-с-ь… Забери меня отсюда.

Сердце пропустило удар. Десятые сутки уходили в вечность. Подарив на прощание звонок среди ночи.

— Ты где? — голос удалось сдержать.

— Не знаю. За городом.

— Какие ориентиры есть рядом?

Помчался в ночь. Нашел — мокрого от недавнего дождя. Дрожащего. Грязного. Провонявшего кислятиной задворков. Тухлым запахом притонов.

Двое суток приводил в человеческий вид. Ухаживал, как за ребенком. Гладил по спине, плечам, и методично вбивал в черноволосую голову мысль о необходимости жить дальше.

Еще не услышав это из уст Тимки, но, уже осознавая: так не убиваются по другу. Так не хотят жить без любимых. И прогонял из сжавшегося в комок сердца глухую тоску и отчаяние. Делить мертвого незачем.

— Ру-ус-с-сь…

Дрожащая узкая ладонь огладила ледяную скулу.

— Русь, я не умру. Ты не бойся. Спасибо тебе за всё. Я уеду утром. Назад. А ты иди спать. Я тоже хочу уснуть. Иди…

Осторожно отпустив прильнувшее к нему тело, Руслан встал и направился к двери. Оглянулся: в распахнутое окно струила свои лучи полная луна, прокладывая дорожку на полу.

— Спокойной ночи, — и вышел, притворив дверь за собой.

Русу даже удалось на некоторое время провалиться в сон — тревожный наполненный неясными образами. Тенями. Призраками.

Он вскинулся над постелью и бегом бросился в соседнюю комнату.

Тимка, стоя у окна, обернулся:

— Русь, сирень так одуряюще пахнет. Крышу сносит от запаха. Не могу надышаться…

Мерцающий свет луны отразился в его глазах, и Руслан вздрогнул: синева сменилась темнотой. Предгрозовой, удушающей. С миловидного, узкого Тимкиного лица на него смотрели черные глаза Игоря. Затянутые непроницаемым мраком преисподней. Глаза человека шагнувшего за грань.

Рус стоял не в силах пошевелиться и смотрел-смотрел, как бледная рука подносит к виску пистолет. Бликующий антрацитовыми гранями в призрачном свете ночного светила.

Как, дрогнув бахромой ресниц, закрываются-зажмуриваются глаза, запечатывая в себе за плотной пеленой век черноту ада. И чувствуя, как отпускает гипнотизирующее состояние.

Мысли ещё только начинают вновь зарождаться в опустевшей голове, а тело уже в стремительном, нечеловеческом прыжке сбивает с ног Тимку, рука выбивает оружие из ослабевших пальцев, а с онемевших губ срывается:

— Подлец! — и хлесткий удар по щеке заставляет мотнуться в сторону бледное лицо с зажмуренными глазами. — Подлец!

Ярость вырывается наружу и Руслан остервенело сдирает с безвольного Тима пижаму, вгрызается в мягкие губы, бесцеремонно раздвигает пальцами ягодицы и насухую, зная что причиняет боль, врывается сразу двумя в тесную глубину, чувствуя как под сильным напором продавливаются узкие мышцы сфинктера. Слыша Тимкин крик и ощущая, как горячая кровь орошает вторгшиеся пальцы.

— Смазка уже есть. Не ори! — грубо, но действенно.

Потому что в распахнутые в момент оглушающей боли глаза возвращается синева.

А безвольное тело, вздрогнув, подается навстречу.

— Ру-у-усь, — слабый скулеж. Но этого вполне достаточно: Тимка вернулся в мир живых.

Руслан отстраняется, вытаскивает окровавленные пальцы… Но его тянут обратно впиваются пальцами в плечи, опрокидывают на себя

— Я должен знать, что я живой, — лихорадочный шепот втолкнули в горячие губы. — Помоги…

И Тим недвусмысленно двигает бедрами.

Это стало последней каплей. Сдерживаемые до этой поры эмоции хлынули наружу и Рус отдался им. Покорился.

И уже совсем стало неважно, когда в последнем обжигающем душу ослепительном выплеске Тимкины губы, прикушенные до крови, разомкнулись:

— Го-о-о-о-ошк-а-а-а-а!

Руслан обессилено рухнул на мокрое от пота изящное тело и прошептал, обдавая шею горячим выдохом:

— Всё правильно… ты всё правильно сказал.

Сон сморил внезапно, навалившись мягким уютным одеялом. Утащил в страну снов. Где всё так же шли и шли бесконечной дорогой, впитывая всей кожей солнечные лучи, трое. И Гошка — живой и беззаботный — что-то рассказывал, захлебываясь хохотом.

Утром он нашел на прикроватной тумбочке пистолет и лист, выдранный из записной книжки: «Тэтэшник оставляю тебе. Чтобы не волновался. Я его нашел рядом с Игорем. Уезжаю к ребятам. Всех благ».

Уберский не звонил Тиму. Зачем? Не видел причины для напоминания о себе. Рязанову также это было не нужно.

Год прошел в суете, в погружении с головой в работу. Нечастых, но основательных пьянках, когда просыпаясь на следующее утро, чувствуя рядом тепло живого тела, слепо нашаривал рукой, упираясь в округлые формы гладкой женской фигуры. Это всегда были девушки: разные, сменяющие друг друга с завидной периодичностью. Калейдоскоп имен, глаз, профессий, возрастов. Прилепленная ребятами-сотрудниками кличка «Донжуан» раздражала и, он сверкая изумрудом злости, посылал этих зубоскалов далеко и надолго.

В годовщину смерти, Руслан, купив цветы, долго сидел у скромного серого памятника с годами жизни, вплавленными в каменное изваяние.

…Ты только не спрашивай о нём. Я не знаю, где он сейчас. Мы потеряли друг друга в этой суете. И, признаюсь тебе честно, с моей стороны эта намеренная потеря. Ты же понимаешь. Да?..

Подсознательно, на уровне запрятанных глубоко в подкорку мозга чувств, он ждал. Звонка. Письма. Чьих-то нечаянных слов о Тимке. И сам не замечая этого, искательно заглядывал в глаза общих знакомых, ожидая, не проскользнет ли в разговоре Имя.

Ночь взорвалась звонком:

— Ру-у-ус-с-ь…

Гигантское цунами накрыло, потащило за собой в тщательно запрятанный уголок памяти. В воспоминания. И тонким прозрачным лезвием острой струи вскрыло нарыв. Резким толчком выплеснув наружу гной боли.

Наверно, это надо было им обоим — одна встреча в году. Одна ночь в истаивающем мае. Безудержный крышесносный секс в тягучем густом аромате сирени.

Тимка сводил с ума только при одном взгляде на его гибкое тело. Только единственной искрой бездонной сини, сверкнувшей из-под длинной черной челки.

А Руслан всё чаще ловил себя на мысли, что Тим только его. Пусть раз в году, пусть на одну ночь — но его. Он каким-то звериным чутьем охотника знал, что предоставляемое ему в полное распоряжение изящное Тимкино тело более никому не принадлежит. Что Тимка только его и ничей больше. Выдергивая друга из злачных мест родного города, четко знал: его давнее любимое чудо не позволял никому дотрагиваться до себя. Словно ждал и берег себя только для одной-единственной ночи в году. Необузданной шальной любви, купанию в мерцающем свете луны, в обволакивающем сознание привычном мире сиреневого аромата.

Уберский давно вычислил формулу появления Тима в его жизни. И уже знал, что следующий звонок сотового прозвучит на день раньше предыдущего. Он ждал, когда у Тимофея не останется в запасе ни одного дня. Когда он сойдет с поезда, самолета, попутной лошади, борта космического крейсера и, не раздумывая ни секунды наберет его номер. Днем. Позвонит и скажет своим звонким голосом: «Встречай. Я уже в городе». А ещё лучше — предупредит заранее: «Я к тебе. Буду через…»

Рус выжидал этого момента. Как затаившийся хищник — терпеливо. Замерев в предвкушении. Ловил себя на подленькой мысли вновь и вновь проскальзывающей в сознании: «мой… только мой…»

И каждую годовщину сидел на скамье у серого надгробья, прося прощения…

Настоящее

Дверь скрипнула. Тим, замотанный в мягкий махровый халат, остановился в проёме двери. Тонкие лодыжки трогательно выглядывали из-под длинного, не по размеру, Руськиного халата.

Тим…

…Ты вновь вернулся. Опять появился, чтобы свести меня с ума, дать толчок, заряд для долгого ожидания. Оставить в подсознании твой запах, подарить ночные грезы в одинокой постели. И заставить ждать тебя — запечатлев на внутренней стороне век твой синеглазый облик.

Я готов ждать, Тимка…

Недо-вечер. Полу-ночь.

Мягкие губы горят в предвкушении ласки. Ресницы затеняют жаждущий взгляд. Провести ладонью по шее — вниз. Осторожным движением стянуть с плеч пушистую ткань халата — по руке, предплечью, оголяя желанное тело. Всмотреться в бледное лицо и мягко накрыть приоткрытые губы своими.

Разряд тока — высоким напряжением по вскипевшей крови.

Удар в поддых, скрутивший внутренности.

Сдержать дрожь. Не вздрогнуть. Не пошевелиться. Заставить себя провести языком по теплоте губ. Собрать в кучу расколовшееся на куски сознание: Тимкины губы пахли чужаком.

Звериным чутьем осознать: он больше не принадлежит ему одному. Тим подарил свои ласки кому-то другому.

Яростным рыком прокатилась по горлу ярость.

Сдержаться.

И только сильнее впиться в жаркий рот. Обуздать животную сущность. Заполнить сознание любовью — только любовью. И осмыслением — сейчас он с ним. Он в его власти. Сейчас он — его.

— Мой…

Руслан стоял у распахнутого окна. Рука слегка подрагивала, когда он подносил к губам сигарету, вдыхая горький дым. Наждаком по горящему горлу, лезвием по душе, тяжелым катком по памяти.

На тумбочке белел листок бумаги. Рус не читал его — он и так знал, что там написано. Всегда одно и то же. Те же слова. Лишь Тим теперь не тот. И нет больше желания ждать года. Сокращая период ожидания на один день ежегодно. Незачем. Тимка больше не принадлежит ему.

… — Я никому не хотел звонить…

Раньше он так не говорил. Потому что в этом городе он всегда звонил только ему. Не пытаясь сделать выбор.

Очередная сигарета дотлела в подрагивающих пальцах.

Руслан отвел взгляд от соцветья сирени и опустил глаза. На подоконнике, черным мрачным пятном на белизне, лежал пистолет. Тот самый -Тимкин.

Рус решительно затушил окурок в пепельнице и взял тэтэшник. Прикрыл глаза и медленно поднес к виску. Холод обжег висок.

В заднем кармане джинсов завибрировал телефон, посылая волну дрожи по телу.

И словно дав сигнал мышцам, заставил нажать курок…

Щелчок…

Сотовый продолжал врываться в мозг настойчивой мелодией.

Давая понять, что ещё жив. Что осечка дает шанс передумать.

— Не судьба? — пробормотал Руслан, опуская руку с оружием, а другой нащупывая и извлекая из кармана мобильник.

Не глядя, нажал кнопку ответа и глухо проговорил:

— Слушаю…

— Не вздумай. Никогда не прощу такого.

Воздух словно выбили из легких.

— Ты никогда не звонил. После.

— Я изменился.

Что-то было не так. Что-то на грани восприятия мешало вслушиваться в любимый голос.

— Ты где? — тупой вопрос, рожденный появлением сотовой связи.

— Здесь.

Руслан, наконец сообразив, медленно обернулся.

Опершись плечом на косяк двери, держа в длинных пальцах прижатую к уху трубку, улыбаясь — нежно и понимающе — на пороге комнаты стоял Тим.

— Никогда больше так не делай, — медленно с нажимом произнес он. Отбросил телефон на кровать, шагнул к замершему Руслану. — Никогда, слышишь?

Аккуратно разжал ледяные пальцы, вынув из судорожной хватки пистолет, положил на тумбочку, придавив листок бумаги.

— Как хорошо, что я разрядил его, — прошептал Тим и накрыл неспешным ласкающим поцелуем дрогнувшие в спазме губы Руса.

Ослепительно-белый лист, сиротливо лежащий на гладкой поверхности тумбочки, перечеркивали крупные буквы: «Люблю тебя. Я остаюсь. Навсегда».

Слова обязательно прочитают. Выжгут на мышцах сердец, аккуратно завернут в любовь и спрячут в самом дальнем уголке души.

Но это будет потом.

А сейчас двое сливались в одно, купая обнаженные тела в тягучем настое аромата сирени.

Они смогли распахнуть свои крылья…

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,010 секунд