Поиск
Обновления

22 октября 2017 обновлены ориджиналы:

23:55   Багровая луна

22:19   Новый мир. История одной любви

13 октября 2017 обновлены ориджиналы:

13:02   Осенние каникулы мистера Куинна

29 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

21:41   Лис

18:17   M. A. D. E.

все ориджиналы

Занимательная геометрия  

Жанры:
Ангст, Повседневность, Слэш (яой)
Предупреждения:
Изнасилование, Насилие
Герои:
Люди
Место:
Маленький город
Время:
Наши дни
Автор:
Восk
Размер:
мини, написано 11 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
R
Обновлен:
22.09.2017 16:42

Объем работы 19 412 символов, т.е. 11 машинописных страниц

Средний размер главы 19 412 символов, т.е. 11 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 22.09.2017 16:42

Ни один пользователь не выбрал статус работы

 

Соколов подходил к дому, старательно обходя огромную лужу, полную грязной снежной жижи. Он буквально краем глаза увидел у своего подъезда одинокую фигуру в черном и, даже не приглядываясь, мог со стопроцентной уверенностью сказать, кому она принадлежит.

Опять. Он чуть запрокинул голову, подставляя лицо прохладному мелкому дождю и мысленно вознося благодарность сегодняшней непогоде за некую солидарность: кругом слякоть. Слякоть на улице, слякоть на душе. И что ж поделаешь, когда к твоему порогу плавной, но уверенной поступью приближается неумолимая осень…

Завидев Соколова, парень, сидевший на лавочке у подъезда, заметно оживился, подобрался и подскочил, пряча покрасневший от холода нос в поднятом воротнике кожанки. Что за невозможный возраст! Неужели нельзя натянуть на уши теплую шапку и сменить джинсы с низкой посадкой на нормальные, прикрывающие задницу? Уже не ребенок — что хочу, то ворочу. Но еще и не взрослый. Не исчез еще цыплячий пушок с дурной головы, а все туда же, смотрит волчонком: мол, считайся со мной, слушай меня, принимай всерьез. Глазищи серые дыру в груди прожигают, что твой пирограф, и не укрыться от этого взгляда, как ни старайся… и не отвести своего.

Усталость. Она просто одолевает последние дни. Волочится следом, подкрадывается незаметно, сковывает движения и мысли. Тормозит движение мысли. Однозначно нужен отпуск. Может, на больничный уйти? А что? Вспомнить старые времена бесшабашного студенчества. Например, натереть носовую перегородку канцелярским клеем, вызывая раздражение и чих, и наведаться в гости к терапевту с жалобами на першение-саднение-ломоту-немоготу? Ему даже температуру мерить не будут — видок и так зачумленный, краше в гроб кладут. Вот только решат ли эти пять дней липового бюллетеня все его проблемы? Хотя… что именно называть проблемами? Вот это вот недоразумение с пронизывающим и серьезным взглядом, которое неизменно поджидает у подъезда каждый день после занятий и совершенно по-бараньи не желает слышать совсем не тонкие намеки и доводы разума? Смешно, ей-богу…

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, — густой сформировавшийся баритон заставляет сердце замереть в непонятном миноре.

Серые глаза из-под чёлки смотрят внимательно, изучающе и, если бы Соколов верил в существование души, сказал бы, что они заглядывают именно туда. Вдруг становится неловко и стыдно. Стыдно за свои морально устаревшие тупоносые ботинки, за изношенное кашемировое пальто, по которому, прости, господи, помойка давно плачет, за потрёпанный чёрный зонтик со сломанной, болтающейся без дела спицей. Наконец, становится стыдно просто за то, что стыдно. Это уже ни в какие рамки, в самом деле. До сего момента его всё устраивало, а если и не устраивало, то было откровенно наплевать. Почему сейчас должно быть по-другому?

— Так ведь виделись, Тимофей. Если ты насчёт той хрестоматии, то она сейчас не у меня, смогу принести только в понедельник. Я же говорил.

— Нет, нет… — нос виновато прячется глубже в поднятый воротник, плечи заметно сутулятся, выдавая робость и нерешительность. — Дмитрий Алексеевич…

Вот как. «Дмитрий Алексеевич». Примите поздравления, Соколов, вы заметно выросли. С «пидора четырёхглазого» до имени-отчества. Даа, чего только не пришлось наслушаться лингвисту, переводчику со стажем и преподавателю немецкого в школе с углублённым изучением иностранных языков за последние два года. Пришлось глотнуть немало: начиная с циничных подколов и заканчивая откровенным хамством. Едкие реплики исправно доносились с «галерки», сопровождаемые дружным хохотом всего класса. Вернее, мужской его половины. Знакомство с вверенной ему группой весёлых оболтусов началось не с самых приятных минут. С таким откровенным неприятием Соколов не встречался давно и со свойственным ему простосердечием надеялся, что насыщенный материал и интенсивная учёба отвлечёт юных террористов от неоправданной агрессии. Но когда он увидел самого подстрекателя, этот волчий ненавидящий взгляд, испепеляющий и пробирающий насквозь, возникло острое желание послать альма-матер во все знакомые ему интимные места. Упрямство тогда победило, но какой ценой далась эта победа. И не стала ли она ещё одной большой ошибкой в его непутёвой жизни? Если упустить такие мелочи, как бессонница, обострение гастрита, ворох потрёпанных нервов, то можно сказать, что Соколов был молодцом. Он сам себе напоминал кота Леопольда с его коронной фразой: «Ребята, давайте жить дружно!», но искренне верил, что врождённая интеллигентность, знание подростковой психологии, педагогическая этика и такт помогут ему справиться со сложившейся ситуацией. Смешной.

«Не, ну я привык, что к нам после пединститута присылают провинциальных дур, вчерашних колхозниц, путающих ударение и падежи, но вот чтобы гомиков — такое на моей памяти впервые!»

Какой такой гей-радар сработал у Тимофея Громова, отличника с замашками доморощенной звезды местных тусовок, Соколов не знал, но сработал он отлично. Заставив девчонок повнимательнее присмотреться к «симпатичному немцу», а парням развязать языки. И не только. Две недели реабилитации после подлого нападения ночью на детской площадке ему запомнятся надолго. Так же, как и топот пяти пар ног в тяжёлых гриндерсах, оставивших отпечатки подошв на рёбрах и потерявшей пару зубов нижней челюсти, как и утратившая полноценную подвижность кисть правой руки, как и пять размытых в памяти силуэтов крепких парней в косухах, с широкими шарфами на лицах…

«Сказал же припугнуть, а не изувечить!..»

Конечно, это всего лишь совпадение, о чём тут говорить. Меньше надо шастать в потёмках через безлюдные дворы. Если бы не наивность, так трогательно затаившаяся в глубине голубых глаз, Соколов мог бы их открыть пошире и увидеть кое-что подальше собственного носа. Например, могло бы насторожить, что его допотопный мобильник остался нетронутым местной гопотой. Нападавшие не польстились даже на лопатник с только что снятым авансом. Он мог бы увидеть, наконец, гниленькие ухмылки и бегающие глаза кое-кого из подопечных по возвращении в класс… Мог бы. Если бы не безграничная вера в людей.

«Вы плохо выглядите, Дмитрий Алексеевич. Вам нездоровится? Может, на больничный? Отгул? Отпуск? Уволиться?..»

Впереди Громова блестела золотая медаль, а также манящие перспективы изучения медиапространства и журналистики, а впоследствии, может быть, пригретое отцом местечко главного редактора в серьёзно зарекомендовавшем себя издательстве. Радость родителей, единственный ребёнок, нежно любимый оплот светлых надежд. Да что там! Просто идеальный сын, отрада учителей и пример для подражания подрастающей молодёжи. Соколов честно пытался наладить контакт с «трудным» подростком, но, говоря по правде, Макаренко из него был откровенно никакой. И, оставаясь допоздна в опустевшем классе, он устало снимал очки, какое-то время сидел неподвижно, гипнотизируя аккуратную стопку непроверенных работ, снова надевал их и открывал тетрадь с лексико-грамматическим тестом Громова. Учиться парень любил, был старателен и прилежен, схватывал материал на лету, лекций не пропускал и от факультативов не отлынивал. Значит, припугнуть оценками не получится. Соколов был готов опуститься и до подобного буквоедства, хоть это и не в его правилах.

«Вы серьёзно считаете, что учить модальные глаголы и знакомиться с парцелляцией по песням «Rammstein» — это нормально? Боже, что за новомодный педагогический высер?!»

Разговоры «по душам» не давали ничего, кроме ведра словесных помоев, и Соколову приходилось отступать, несмотря на то, что руки нестерпимо чесались вправить мальчишке мозги.

Он чувствовал себя болезненно одиноко. Нет, изгоем Соколов не стал. Но слухи роились, множились, расползались со скоростью и упорством лесного пожара, и не было сомнений, кто поднёс зажжённую спичку. А умелое бравирование коллег было довольно неплохим дополнительным розжигом. Прямых вопросов никто не задавал, но брезгливость во взглядах говорила о том, что они уже не нужны. Это не было чем-то новым в его педагогическом (и не только) опыте. Но юношеский максимализм давно ушёл, сменив стильную причёску а-ля ранний Стас Пьеха и серьгу в правом ухе на сдержанную стрижку и ликвидацию любого вида пирсинга, броскую модную одежду — на деловые костюмы серого и чёрного цветов. «Стали мысли спокойней и волосы глаже…» В свои тридцать семь с небольшим Соколов имел вид самый презентабельный и располагающий, какой и должен быть у классического педагога частного среднеобразовательного учреждения. Ровно до того момента, как на одном из открытых уроков, где присутствовала директриса, на интерактивной доске вместо презентации лучших немецких фильмов последних десятилетий неожиданно открылся файл под безыскусным названием «гей-порно» с недвусмысленным содержанием. Это был фурор. Застывший в ужасе Соколов бросился было исправлять «неполадку», но было уже поздно: класс бился в победном экстазе, директриса шикала и вращала своими рыбьими глазами, а на Соколова было жалко смотреть.

«Эй, полегче! Наша неоформившаяся детская психика не готова к подобному краш-тесту!»

Наверное, последней каплей в чаше, казалось бы, бесконечного терпения стал отказ в его просьбе уволиться по собственному желанию.

«Выпускной класс, Дмитрий Алексеевич, подумайте сами. Это в конце концов как-то несолидно, знаете. Да и оценки заметно подтянулись у ребят, благодаря кому? Вот то-то же. Впереди ЕГЭ, подростки нервничают, ну, и куролесят. Дурь-то куда-то надо девать…»

Он мямлил про «семейные обстоятельства» или что-то в этом роде, но настойчивыми уговорами и строгими призывами к «спящей» совести Соколов был возвращён на прежнее место.

С этого момента всё стало как-то валиться из рук. Лекции стали напоминать заунывную литургию, доканывала затянувшаяся простуда, ухудшившееся зрение, выматывали участившиеся непроходящие ночные кошмары и боязнь уснуть, но больше всего удивляла какая-то злая апатия ко всему, словно он не живёт, а смотрит отвратительный фильм с непродуманным сюжетом, но заранее известным предсказуемым концом. И хочется уже свалить с сеанса, потому как картина безудержно клонит в сон, и страшно злит бездарная режиссура. Но уйти нельзя: это бестактно, некрасиво, невежливо… Приходится запастись терпением и досмотреть эту ленту до конца. И только волчий взгляд с последней парты не даёт расслабиться, отрешиться, словно терпеливый снайпер держит на мушке из засады. Но он дал себе слово затаиться, переждать — в конце концов, осталось совсем немного.

А ночью его терзали демоны с подозрительно знакомыми лицами. Они сменяли друг друга, заполняя собой, искажая и скукоживая пространство вокруг до маленькой точки в виде чёрно-белого вышитого логотипа на чьей-то куртке. Почему-то преисподняя виделась ему запертым изнутри классом биологии с пыльным бутафорским скелетом в углу, муляжами на стеллажах, рельефными моделями внутренних органов и висящими на стенах выцветшими таблицами. Он захлёбывался во всепоглощающей боли, распластанный на последней парте с подложенной на неё спортивной курткой, нестерпимо пахнущей смесью портвейна и пряно-древесной туалетной воды; он срывал голос, тонул в собственной беспомощности, а слух резал свистящий шёпот у самого уха: «Кайфуй, кто тебе ещё присунет, убогому?..»

Утро могло бы избавить от этого ада, но, верно, он так глубоко въелся вместе с сукой-памятью, что вытравить его можно было лишь, закинувшись чем-то запрещённым и временно уносящим, либо удолбаться штреком из первитина. Но он сам себе говорил уверенное «нет!», заваривал горький и чёрный, как его душа, чай, больше похожий на чифир, несмотря на давно сбоившее сердце, надевал вчерашний, а то и позавчерашний не первой свежести свитер, забрасывал необходимые пособия в портфель и выдирался из уютной одинокой тишины квартиры, наполненной невидимыми демонами, в холодную и не менее нереальную реальность, размашисто и зло шагая по убитым тротуарам, игнорируя автобусные остановки и пытаясь разглядеть сквозь серую пелену изморози свою неуловимую и неприметную нежизнь.

Наверное, в глазах сослуживцев он давно потерял человеческий облик, сначала моральный, а теперь ещё и внешний. Живописные круги под глазами, выдающие бессонные ночи, болезненная худоба и общий неопрятный вид ставили Соколова в один ряд с непросыхающими опойками и хроническими неудачниками. Впрочем, со вторым вариантом они были не так уж далеки от истины. Но ему было на это наплевать от всего сердца. Дома ждала, как всегда, горячая ванна, холодная откупоренная банка пива, а по субботам — и оставшаяся от отца сувенирная опасная бритва Timor Solingen. Маленький ритуал, не приносящий облегчения, мог бы однажды логически завершиться и поставить точку в его бесславной повести. Но двадцать лет назад он так и не смог его завершить. А теперь поздно. Не хватит сил. Лезвие приветливо бликует на белом кафеле, словно насмехаясь над его бесхребетностью. Так и не появившийся шрам на левой руке ноет фантомной болью, заставляя вынырнуть из остывающей воды и из тяжёлой трясины воспоминаний. Ещё одна часть необъяснимого ритуала — субботний звонок, словно из Той преисподней. Легко узнаваемый голос с характерным матовым тембром, как добровольное психологическое самоистязание, которое не может прекратить ни сам Соколов, ни тот, кто звонит. Сменить номер — самое разумное решение, но за двадцать лет так и не принятое. Обоюдоострая боль, растравливающая и разъедающая обоих как кислота, не даёт впасть в пожизненную кому. Но пока ему больно, он живёт. Парадокс? Возможно. Потому что нельзя объяснить то, что объяснения не имеет.

Утренняя головомойка, устроенная Соколовым самым злостным прогульщикам, заданный на дом проект в предельно сжатые сроки и новость о том, что «немец» не пустил на свой урок парочку опоздавших горе-учеников — всё это породило новую волну слухов, начиная с самых простых — препод забыл опохмелиться, и заканчивая совсем уж невероятными — у препода самый банальный недотрах. Шутки вроде безобидного «Кто накапал Соколову «озверин»?» теперь не игнорировались, как раньше, а карались публичным ответом домашки у доски. На обед Соколов больше не появлялся в столовой, но мог курить прямо в классе, наплевав на внутренний устав школы и удивлённые взгляды. Иногда он чувствовал на себе другой взгляд, обжигающий холодом, но не придавал больше этому значения, погружаясь в свою персональную нирвану, свой чёрный омут, туда, где ему было так восхитительно Плохо и вместе с тем так безжалостно Хорошо.

«Дмитрий Алексеевич, что вы скажете о моём переводе?»

«Я тут подумал… эй, а что у вас с рукой?»

«Знаете, я был неправ. Вы здорово это придумали на самом деле. Ну, с Rammstein. До вас нам такого никто не устраивал. Это было круто»

«Помочь с литературой? Библиотека на третьем этаже, а вам придётся с десяток забегов сделать. Я парням скажу, мы вместе поможем»

«…извините за ту выходку с интерактивной доской. Это была моя идея. Могу я как-то компенсировать… Не то говорю, блять. Простите. У меня есть пара билетов в кино, не хотите сходить? Что, совсем никуда не ходите? Ну, ладно, э…»

«Садитесь, подвезу. Холод собачий, незамерзайка и то замёрзла. И автобуса сейчас не дождётесь. Как пешком? А, ну ладно…»

«Дмитрий Алексеевич, у вас есть планы на Новый год? А когда вернётесь? Ясно. Ну, с наступающим тогда…»

«Дима! То есть… Дмитрий Алексеевич, я насчёт вчерашнего. Этот поцелуй, знаешь… Можешь думать, что хочешь, но я не жалею и извиняться не собираюсь, ясно?!»

***

Ветер настойчиво треплет чёрный зонтик с поломанной спицей, готовый вырвать его из рук. И Соколов, как та же спица, зачем-то цепляется за эту жизнь, хотя совершенно очевидно, что он давно уже от неё оторван. Но продолжает и продолжает болтаться в ней одиноким парусником, как будто это кому-то ещё нужно.

«Дайте мне. Дайте чертов зонт, устрою, я умею!»

Соколов, совсем смешавшись, убирает эту нелепость за спину и медленно качает головой. Ветер как с ума сошёл: то и дело меняет направление, то бросая в лицо колючую снежную крупу, то взъерошивая волосы на затылке, словно давая увесистый подзатыльник, и намекает, чтоб не раскисал.

«Что в Нём есть такого, чего нет у меня?! Ответь!»

Спокойно. Дыши. Он не знает. Не может знать. Давай, глупое сердце, начинай уже биться, иначе вырву собственноручно и скормлю собакам!

***

— Привет, — субботний звонок привычно раздался в одиннадцать, наполняя комнату негромким голосом с чуть свистящими согласными, голосом, который нужно было забыть двадцать лет назад.

— Привет. Ты пунктуален, — сигаретный дым лениво поднимается к потолку. Знакомься, дым, это потолок. Потолок, это дым.

— Знаю. Я бы сказал, что это привычка, но ты неправильно поймёшь.

— А «правильно» — это как? — сердце в который раз за день выделывает судорожные кренделя, а голос сипнет от слишком глубокой затяжки.

— Я…

— Он опять сегодня приходил. Всё-таки готовится поступать на журфак. Это было нелегкое решение, учитывая, что мальчик КМС по каратэ кекусенкай, и мог бы сделать неплохую спортивную карьеру, — лучше больше говорить, чтобы по возможности избегать неловких пауз. Он сегодня не готов ходить по тонкому лезвию слов.

— Безумно этому рад, — в голосе слышно явственное облегчение, несмотря на короткий смешок. — С тех пор, как этот свинтус решил жить самостоятельно, я чувствую, что мои вожжи ослабевают. Старею, — снова лёгкий смешок, но уже с примесью заслуженной гордости.

— Всё-таки поговори с ним, — дым горчит так, что к горлу подкатывает нестерпимая тошнота. Кажется, он уже курит фильтр, придурок.

— Обязательно. Но я вообще-то хотел…

— Поговори. В конце концов, это твой сын, Громов. Извини, мне идти надо.

— Подожди, Дим…

Гудки. На то, чтобы встать, требуется больше времени, чем занял весь этот «разговор». Чтобы наполнить ванну, раздеться и отыскать бритву — всего несколько минут. Сегодня лезвие бликует вопрошающе, словно заигрывает, проверяет «на слабо». Перламутровая белая ручка идеально ложится в ладонь, немного холодит кожу. Настойчиво пиликает телефон, небрежно брошенный в кучу снятого белья. Не даёт сосредоточиться, отвлекает навязчивой трелью. Он и не замечал, какой у него противный рингтон. Надо бы установить что-то менее безвкусное.

— Алло? Что? Кто это?

— Я принёс проволоку и плоскогубцы. У вас же автомат?

— Чего?

— Желобковые спицы ломаются довольно часто, но я знаю, как этому помочь.

— Ты…

— У меня нет опыта в этих делах, но знаешь, на что способны умелые руки вкупе с ответственностью, упёртостью и прилежанием? Открой дверь, Дим.

— Ты в курсе, сколько сейчас времени? Что… — бритва выскочила из мокрых рук, бряцнула о плитку пола и закатилась под ванну. Соколов нагнулся, поискал её глазами, но сей ритуальный предмет куда-то черти унесли и, видимо, с концами. — Что ты здесь делаешь? — вздох не получился усталым, вопреки ожиданиям, даже наоборот, в него прокралось что-то новое. Но, как и всё новое, это «что-то» осталось непонятым. Словно в старую безжизненную картину внесли какой-то свежий элемент, отчего она заиграла совсем другими красками. Или недостающий пазл вдруг нашёл своё законное место, придав завершённость когда-то собранной, но так и незаконченной головоломке. Во всяком случае, это нечто только что запустило в движение некий странный механизм в районе груди, и необременённый излишней сентиментальностью Соколов с удивлением обнаружил, что ещё может чувствовать.

«Как глупо», — улыбнулся он.

«Но как хорошо!» — поддакнул странный механизм, впервые за долгое время начиная жить полноценной жизнью, без какого-либо искусственно навязанного допинга.

Удивлённый взгляд остановился на продолжающем говорить телефоне с включенной громкой связью:

— Просто. Открой. Дверь.

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,006 секунд