Поиск
Обновления

15 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

16:59   Осенние каникулы мистера Куинна

13:30   Мастер

11:52   Доктор Чума

14 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

15:59   Навсегда.

13 декабря 2017 обновлены ориджиналы:

17:03  Блондунишка" data-content="

Омега избавляется от своей сущности. Предупреждение: антиомеговерс"> "Longpig" для альфы

все ориджиналы

Унесённые с пеплом  

Жанры:
Ангст, Повседневность, Романтика, Слэш (яой)
Герои:
Люди
Место:
Маленький город
Время:
Наши дни
Значимые события:
Любовь, влюбленность
Автор:
Восk
Размер:
мини, написано 11 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
PG-13
Обновлен:
01.12.2017 18:46

Объем работы 19 239 символов, т.е. 11 машинописных страниц

Средний размер главы 19 239 символов, т.е. 11 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 01.12.2017 18:46

Ни один пользователь не выбрал статус работы

 

1

Я мог бы вечно смотреть, как он спит. Ванильная дребедень, скажете вы? И я соглашусь, конечно. Но разве можно не залюбоваться этой хрупкой красотой, простой и трогательной, как букет полевых цветов, и, в то же время, притягательной и редкой, как самый экзотический бутон? Но сегодня хочется другого: разбудить грубо и нарочито громко, резко раздёрнув тяжёлые шторы и впуская режущий полуденный свет и пыльную суету шумного города. Смотреть, как болезненно щурится твоё горемычное счастье, пытаясь сфокусировать взгляд покрасневших глаз и вспомнить… хоть что-то. Злорадно напомнить о том, что кое-кому вчера было очень хорошо. Так хорошо, что сегодня кое-кто обязательно будет за это расплачиваться, если не целый день, то уж до вечера — точно. С тем же злорадством наблюдать, как несчастный морщится от запаха свежесваренного кофе, но послушно выпивает предложенный Алка-Зельтцер и даже благодарно кивает на вопрос о горячей ванне с маслом розмарина.

Где-то в груди колючим комком заворочилось что-то, похожее на сожаление, когда я подсел на край кровати и обвёл взглядом безмятежно спящего на ней. Шрамы. Свежие, старые и едва зажившие, кое-как затянувшиеся. Их не так много на самом деле, но до чего же долго зарубцовывается каждый из них. Просовываю руку под одеяло и нащупываю тёплую ступню, моментально дёрнувшуюся от прикосновения холодных пальцев. У меня вечно ледяные руки, а он горячий, как печка. Такой оксюморон.

— Долго будешь прикидываться спящим?

— М-м… раскусил. Сейчас встаю, — но взлохмаченная макушка юрко прячется под одеяло, как улитка в свою спасительную раковину, там же скрывается и найденная мною ступня и даже пытается подоткнуть одеяло под себя.

«Я сам обманываться рад…», отчаянно пытаюсь убедить себя, что показалось, что ещё не всё потеряно, не надо накручивать… Но я уже видел свет в этих счастливых глазах, и прекрасно знаю, что он означает.

Это конец.

— Меня не было всего несколько дней, — говорю это скорее себе самому и понимаю, насколько обречённо-обиженно и безнадёжно звучат мои слова. Когда в тебя неожиданно всаживают нож по самую рукоять, возникает неизбежная мысль: «С хера ли?!! Мне ведь ещё жить и жить, столько планов было. Ну как так-то, а?» Примерно так это и звучит сейчас — пусто, беспросветно, жалко и безответно. Ненужно.

Одеяло нехотя откинулось, явив миру встрёпанное и сонное нечто в одних труселях в глупых красных сердечках. Щёлкнула зажигалка, послышался тяжёлый вздох. Уже заранее зная ответ, не могу не задать мучающий меня вопрос. Чистой воды мазохизм, но…

— Ты уже… с ним… цитировал Блейка? — он знает, что я хочу спросить, но всё равно притворно поднимает бровь, временно занимая рот сигаретой и оттягивая тем самым ответ.

Ответ, который меня убьёт.

— Да, — выдыхает его вместе со струйкой едкого дыма, не отводя взгляда и словно подводя какую-то незримую черту, отделяющую «нас» до моего отъезда и «нас» — после

Напряжённо обдумываю ситуёвину. Всё гораздо, гораздо хуже, чем могло показаться вначале. Хуже просто некуда. Пытаюсь найти что-то рациональное, убедительное, за что можно зацепиться, к чему можно прислушаться, наконец. Поздно. Господи, как поздно! Если бы не эти несколько дней. Если бы я не поддался на его уговоры свалить и остался рядом. Если бы да кабы…

Нам представлялось всё игрою,

И я на входе не был груб.

Мы помахали фейс-контролю,

Когда ввалились в этот клуб…

Впервые за долгое время я позволил себе расслабиться, но кто бы мог подумать, что меня так расплющит от нескольких бокалов «Унесённых ветром» в том клубе, куда мы ввалились, беспечно «помахав фейс-контролю». Такое было и раньше, но всё как-то несерьёзно; увлечения-однодневки, поиски чего-то, что по его мнению сможет вытеснить меня с «пьедестала». Было даже забавно наблюдать за этими милыми попытками, неизбежно заканчивающимися нервным разочарованием, а потом выслушивать пьяный скулёж о том, что жизнь — заячья клоака. Так радивый хозяин даёт поиграться своему псу, то милостиво отпуская поводок и даря иллюзию свободы, то вновь натягивая его, зная наверняка, что всё под контролем и проблем с питомцем не возникнет. Главное — всё время следить за шлейкой и вовремя одёргивать, если что-то пойдёт не так.

Когда я упустил этот поводок?

— «О, роза, ты больна…» Это болезнь, знаешь? И она прогрессирует. Прекрати это, пока не поздно. Сложно, понимаю, но…

— ТАК ты это видишь? — сигарета потухла вместе с надеждой, что что-то ещё можно спасти. Отрава уже проникла в кровь, засоряя её своими ядовитыми токсинами и заставляя сердце биться чаще, а в глазах поселилась та томная поволока, которая выдаёт с головой всех влюблённых, делая их взгляд таинственным и наполняя его особым светом. И, хоть ты тресни, ничего уже не изменишь. Его нерешительное «ты должен уйти» подсказывает, что я не ошибся. И меня накрывает.

— Конечно, должен! Конечно, уйду! Вот только придёт время, и ты будешь звать меня, просить вернуться, да поздно будет. Хорошо подумал?

— Думаешь у нас тут ты, а я принимаю решение, — мгновенный рикошет.

— Видел я твой выбор. Хочешь услышать мнение со стороны?

— Нет.

— Тогда слушай. Смазливый пустоголовый мажорчик, скользкий, расчётливый, но поверхностный тип, который от тебя мокрого места не оставит. Не обольщайся, ты для него не особенный — просто очередное приятное приключение. Он настолько примитивен, что не разглядел в тебе ни утончённой творческой натуры, ни жаждущей настоящего тепла богатой души, поражающей своей нежностью и открытостью, ни отточенного ума, ни неброской, влекущей своей скромностью красоты. Ничего. Он — пустышка, наверняка не способный отличить Мане от Моне и Гуччи от Беллуччи. Хотя дело даже не в этом. Знаешь, с кем он у меня ассоциируется? С героиней Татьяны Пельтцер в «Формуле любви» — помещицей Федосьей Ивановной, только в мужском варианте. Слишком ограниченный, чтобы оценить, какой бриллиант ему достался, и слишком примитивный, чтобы догадаться не вешать тебя на шею с другими, ДЕШЁВЫМИ цацками.

Это я загнул, конечно. Не примитивный и не ограниченный, и, если уж быть до конца честным, совсем не пустоголовый. Однако… продолжаю накручивать себя и его. Ложь во благо, а вы как думали?

— Всё сказал?! — глаза мечут злые молнии, а меня уже не остановить. Словами — нет, а вот грамотным фланговым хуком в корпус — запросто.

— Нет, не всё!.. Сам себя загоняешь в петлю, послушай меня…

Слабо хриплю, пытаясь отдышаться, и отстранённо замечаю, что мальчик подрос. Определённо подрос. Взгляд уверенный и даже дерзкий, с затаившейся опасной решимостью снести все преграды, в том числе и в моём лице.

— Нет, это ты послушай! — боже, злость ему к лицу! — Больше не желаю это слушать, понял?! И свой психоанализ в жопу себе засунь, могу даже помочь, если хочешь. Тебе никогда не было дела до моих чувств, эгоистичный ты ублюдок! Так что избавь от нудных лекций и уйди с дороги, по-хорошему прошу.

— Неправда. Неправда, что не было дела до чувств, — подползаю на коленях поближе, держась за бок, и снова ловлю себя на том, что любуюсь, очаровываюсь… Почти сдаюсь. — Если потрудишься вспомнить, то поймёшь, что только благодаря моей холодной трезвости и практицизму ты всё ещё жив. А если хорошенько пороешься в памяти, то отыщешь парочку случаев, когда ты был несказанно благодарен за моё своевременное вмешательство, — худые горячие ладошки оказываются в моих холодных руках, вздрагивают в нерешительной попытке вырваться. — Я часто был жесток. Но по-другому не умею, увы. Давай начнём сначала, нам ведь неплохо было вместе — только ты и я, м? Впредь буду внимательнее к тому, кто до сих пор бережно хранит колумбарий давно сгоревших и превратившихся в пепел чувств. И… больше никаких шрамов, обещаю.

— Ненавижу! — несчастные глаза с влажными ресницами смотрят горестно и опустошённо. Сам себя ненавижу, но по-другому нельзя. — Оставь меня в покое!

Слабые ладони упираются мне в грудь, сердце захлёбывается глуховатым аккомпанементом к зарождающейся истерике. Можно было бы её переждать или оглушить пощёчиной, но вместо этого перехватываю запястья и, заглядывая в полные злобы и беспомощности глаза, тихо произношу:

— Позволь позаботиться о тебе. Ведь я не опоздал, нет?

— Отпусти.

— Не могу, — он знает, что я не даю пустых обещаний и, если дело доходит до них, то вывернусь наизнанку, но слово своё сдержу. Отчасти поэтому сейчас весьма любопытно наблюдать за внутренней борьбой, разгорающейся в глубине мятежных глаз. Что же в конце концов победит: опаляющая разум страсть, приправленная жгучим упрямством и ненавистью ко мне, или очищающий, словно саднящее противомикробное средство, здравый смысл?

Ещё пара мгновений, и победа будет за последним. Мне даже немного жаль соперника — он сдаётся, это очевидно. Но, вместе с тем, становится предсказуемо скучно: всё, как всегда.

Давай, мой хороший, я сполна окуплю твой проигрыш…

Бурный поток слёз, прижатые к пунцовому лицу ладони и судорожное вздрагивание плеч говорят о том, что всё кончено. Настало время пожалеть побеждённого… жаль, не умею.

2

Васька Киселёв сидел в гордом одиночестве с кислой миной, потягивая последний на сегодня коктейль и безучастно разглядывая дрыгающуюся под Натали толпу. С каждым новым завыванием «О Боже, какой мужчина!..» Васькин взгляд как магнит прилипал к «тому самому» мужчине на танцполе, который словно был рождён приковывать к себе восхищённые взоры, благосклонно принимать осторожные, а чаще навязчивые знаки внимания, позволять плотоядно и жадно облизывать себя нескромным взглядам и… так ****ски улыбаться!

Киселёв залпом выпил всё, что оставалось в бокале, понимая, что больше его ничего здесь не держит. И всё же, что-то не давало просто так встать и уйти, оставив мечту своей жизни на съедение корпоративным монстрам. Хотя… то, как уверенно и непринуждённо влился в коллектив новоиспечённый зам директора, занявший пустующее «свято место» по протекции, он в опеке не нуждался. И уж тем более не нуждался в поддержке такого субъекта, как Васька.

«О Боже, какой мужчина!» — выплёвывали динамики уже набивший оскомину «шедевр» российской хромоногой попсы, а взгляд предательски метался в поисках того самого мужчины, по дороге спотыкаясь о такой же ищущий и голодный Риткин — заведующей архивом, тридцатипятилетней разведёнки, охочей до молодых мальчиков с упругой задницей и крепкими плечами. Сука.

Васька знал, что ему здесь ничего не светит. Спонтанная дружба, возникшая вроде бы на пустом месте, зародила в душе вполне понятные подозрения, но истосковавшемуся по любви сердцу было уже наплевать. Как наплевать и на строгий голос разума, который безуспешно пытался докричаться до Киселёва сквозь розовую сладкую вату и ванильные зефирные сердечки, кружащиеся перед глазами влюблённого Васьки под сладкоголосую My heart will go on…

Внезапные приглашения на пейнтбол, совместные вылазки на природу, тихие посиделки в кафе с чашечкой капучино и пирожными «корзиночка» с варёной сгущёнкой… тёплый, чуть насмешливый взгляд карих глаз…

Чёртовы корзиночки!

Васька сдерживал плотину копившихся чувств, сколько мог. Он использовал все неотгуленные дни от предыдущих отпусков, он уезжал в свою глухую деревеньку на севере области, где единственными собеседниками ему были лишь наглые здоровенные комары, он запирался в своей квартирке, где ходил из угла в угол и шептал, как тихопомешанный: «Это ****ец, товарищи. Это форменный ****ец…»

Он призывал и призывал свой молчавший (неужели?) мозг вмешаться, повлиять на ситуацию. Но было уже поздно. Васька втрескался так, что это было слышно аж на Камчатке. Сопротивление оказалось бесполезным, и Киселёв с обречённостью приговорённого вынужден был признать, что вляпался. И вляпался конкретно. Власть над собой была утрачена. Говорят, что признать проблему — это уже половина успеха. Три раза ха-ха. Молодой и красивый, успешный и перспективный, остроумный и смешной, собранный и строгий, внимательный и чуткий, уверенный и опасный — настоящая живая мишень для незамужних девиц и фрустрирующих дам «слегка за сорок». И этот недосягаемый соблазн, мистер Идеал, оказывал недвусмысленные знаки внимания ему, Ваське Киселёву, скромному менеджеру среднего звена с сомнительной внешностью и репутацией непокобелимого непрошибаемого холостяка. Это издёвка, способ развлечься, заодно и повеселиться, какой-то спор на желание. Это всё, что угодно, только не искренний интерес к вечному неудачнику и недотёпе Ваське.

Хотя не верить этим глазам было очень сложно. Так же сложно, как заставить себя не пялиться на чувственные влекущие губы, на ямочку на подбородке в стиле Тимоти Далтона, на поджарое тело с прокачанными рельефными мышцами при ярком свете раздевалки после изнуряющего фитнеса, который Васька был вынужден посещать, чтобы быть ближе к своей Мечте…

Несколько месяцев Киселёв медленно сходил с ума, усиленно делая вид, что всё это временно, и волноваться, собственно, не о чем. Но в одно жаркое утро, проснувшись злым, потным, вымотанным и обдроченным в хлам, Васька решил — ХВАТИТ! Как сказал старина Уайльд, единственный способ избавиться от соблазна — поддаться ему. Что ж, наверное, классик-вольнодумец в чём-то был прав. Ну, сколько можно изводить себя?! Уж лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал.

Это случилось на новогоднем корпоративе. Вообще-то, мероприятие было предновогодним, так как снять клуб на новогоднюю ночь было слишком жирно. Но сути это не меняет. Приглашённые отвязные ди-джеи, огромный танцпол, незамысловатые закуски и море выпивки, ёлка-маски-серпантин — всё, как в Новый год, с той разницей, что атмосферу волшебства для Васьки задавал лишь один человек. В этот вечер количество возлияний превысило допустимый уровень, и Киселёв, что называется, «с цепи сорвался». Он отпустил себя и решил: будь как будет.

Они пили на брудершафт, смеялись, участвовали в глупых розыгрышах и конкурсах, под восхищённые вздохи надушенных дам цитировали Блейка и Браунинга.

Так много лжи, что вред себе наносим:

Не любим то, что втайне сильно любим,

А любим по приказу или клятве,

Хоть отвращенье в сердце ощущаем.

Они зажимались в маленьком закутке между кухней и какими-то подсобками. Васька окончательно простился со своей головой, когда прохрипел протяжное «Вла-а-ад…», подставляясь под голодные губы и руки, жадно принимая грубоватые ласки и чувствуя, что теряет, теряет себя… Как кадры кинофильма, смутно мелькали обрывки воспоминаний: слишком медлительный водила такси, которому хотелось череп раскроить за тупость и несговорчивость, незнакомый подъезд, рухнувшая в ванной полка с рассыпанной морской солью, шампанское рот в рот, выдернутый из шлёвок кожаный ремень, связанные запястья, звук надорванной зубами фольги, одуряющий запах Аква ди Джио, вероломно проникающий в мозг и рушащий последние его бастионы…

А утром Киселёв сбежал. Ну, не получилось бы у него как в той песне: «Вечер без любви, утро без обиды…» и «инвалидом» себя ощущать он тоже не хотел. Зачистив следы «преступления», парень, не оборачиваясь, тихо закрыл за собой дверь, словно отсекая бегущие следом прекрасные, но такие запретные чувства и желания.

Выходные Киселёв провёл в абсолютной тишине, потому как с выключенными средствами коммуникации не очень-то пошумишь. Думать было трудно и… больно. Мозги словно превратились в жидкий кисель и тихонько булькали в полупустой голове, а вот сердце… Сердце щемило так, что, казалось, разом вскрылись все старые раны, засаднили, закровоточили, оглушили — не спрятаться, не убежать.

Два вечных непримиримых соперника-придурка — мозг и сердце — долго не могли прийти к обоюдному консенсусу. Первый безжалостно вытаскивал на свет божий безобразные картины прошлого: первая больная любовь, робкое признание на грани обморока, удивлённый, а потом презрительный взгляд, как удар под дых, а затем… черепно-мозговая, бойкот и крушение всех каких-либо устоявшихся знакомств и дружественных связей. Первый и последний неудачный каминг-аут вытравил все романтические бредни из головы. Такие уроки запоминаются надолго, а Васька — старательный ученик.

Поэтому, «выслушав» обе стороны, он принял решение и, стараясь не обращать внимание на заскулившее чёрной тоской сердце, залпом выпил Алка-Зельтцер и пошаркал в ванную, попутно вспоминая, что где-то у него оставалось масло розмарина. Говорят, тонизирует…

***

Последний коктейль, а потом в офис. Собрать оставшиеся вещи, ещё раз зайти в отдел кадров, уточнить, что там с его заявлением и… А что «и»? Киселёв не знал.

Он запил подступивший было ком в горле, шумно выдохнул и собрался уже откланяться, как у самого уха пророкотал такой знакомый чарующий голос:

— Я порвал твоё заявление.

— Ась?..

— И следующие тоже порву.

— Но…

— И все последующие постигнет та же участь, — весьма удачно спародированная фраза Алисы Фрейндлих. — Но больше всего мне сейчас хочется надрать очаровательную задницу одному беглецу, который скрывается от меня уже неделю, как трусливый зайко.

— Зайка, — отупело поправил Киселёв, удивлённо тараща свои покрасневшие от недосыпа глаза и хлопая отчего-то слипшимися в тонкие стрелочки ресницами.

— Хорошо, пусть будет «зайка», — усмехнулся герой Васькиных грёз и уже более серьёзным тоном сообщил: — Нам надо поговорить. Я заказал домой свежайшие корзиночки со сгущёнкой. К тому же, мы так и не попробовали то винтажное шампанское… — он коварно поиграл бровями, а Киселёв ярко вспыхнул и заполыхал лицом «как пожар в джунглях в час ночной», когда вспомнил, что ещё они вытворяли с игристым напитком. — И если мы поторопимся, то не разминёмся с курьером.

— Влад. Я тут думал и… Послушай, всё это, конечно, замечательно, но… Я… Боже, помоги же. Не знаю, как сказать…

— Скажи да! — потеряв терпение, рявкнул Васькин начальник.

— Да! — Киселёв встал по стойке смирно и тут же чуть не спустил себе в штаны от увиденной фирменной улыбки с обозначившейся ямочкой на подбородке. — Да, — уже тише повторил он, мысленно пожелав «здравому смыслу» сдохнуть где-нибудь в уголке.

3

Немного поскучав, я в приливе снисходительности решил, что могу дать поистерить моему оппоненту ещё пару минут. Наверное, это будет что-то из серии: «Ты был прав, никому я не нужен. Гожусь только для разового перепиха. К чёрту все эти страсти и разочарования! Давай набухаемся. И если в следующий раз я скажу, что это Любовь, просто разбей мне голову, о’кей?»

Но вдруг это чучело-мяучело отнимает руки от лица и… улыбается! Широко и смело, словно лопнула некая тугая пружина, сдерживающая до поры до времени эту улыбку. Красивую, надо сказать.

Что это? Что?..

— Это любовь, детка, — ответ на мой невысказанный вопрос.

— Нет! — вырывается отчаянно, отдаётся колокольным звоном в неожиданно опустевшей голове.

— Да-а…

— Господи, нет…

— Смирись.

— Это убьёт тебя, неужели не понимаешь? Ты этого хочешь?

— А для чего же мы живём, по-твоему? Ты — для того, чтобы быть кем-то взломанным. Я — для того, чтобы быть кем-то разбитым. Это и есть жизнь. Что смотришь? Не нравлюсь?

— Большей глупости в жизни не слышал. Ты пропадёшь, — остаётся лишь сокрушённо покачать головой — вот и определился победитель. — Считаю, сделал всё, что мог. Теперь умываю руки. Пока, Сердце. Может, свидимся ещё когда.

— Прощай, Мозг! Очень надеюсь на обратное.

Вот же ехидна зловредная…

Ну что ж, зато теперь я с чистой совестью могу пойти и тихонько сдохнуть где-нибудь… в уголке.

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,096 секунд