Поиск
Обновления

03 декабря 2018 обновлены ориджиналы:

17:27   Папенькин сынок

15:05   M. A. D. E.

29 ноября 2018 обновлены ориджиналы:

17:11   За всё надо платить

17:05   Великолепный Гоша

17:01   Генкина любовь

все ориджиналы

One evening  

Жанры:
Ангст, Гет, Повседневность, Романтика, Слэш (яой)
Предупреждения:
Сомнительное согласие
Герои:
Люди
Место:
Англия
Значимые события:
Любовь, влюбленность
Автор:
Восk
Размер:
мини, написано 25 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
NC-17
Обновлен:
27.12.2017 21:21
Описание

Один необычный вечер из жизни обычных людей

Объем работы 45 343 символа, т.е. 25 машинописных страниц

Средний размер главы 45 343 символа, т.е. 25 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 27.12.2017 21:21

Пользователи: 2 хотите почитать

 

Лондон затихал. Вечерние промозглые сумерки тихо опускались на уставший город. Что может быть лучше в этот непогожий последний день ноября, чем мягкий шерстяной плед, чашечка горячего шоколада и, скажем, томик Томаса Харди или Эдварда Фицджеральда под мерное потрескивание поленьев в камине? А может, это сладко-горький обжигающий грог, приготовленный чьей-то заботливой рукой, ароматная ванна с добавлением эфирного масла, лёгкий расслабляющий массаж на сон грядущий? У каждого свой способ восполнить украденное непогодой за день тепло, и в этот осенний вечер неутихающий норд-ост настойчиво подгонял припозднившихся прохожих к своим уютным тёплым гнёздышкам, в спешке поднимающих свои воротники по самые уши и громко стучащих ботинками по подзамёрзшей мостовой.

Небольшой уютный паб с неброской надвходной вывеской «One evening» в северном районе Сохо со сдержанной английской приветливостью принимал запоздалых посетителей. За барной стойкой стоял сам владелец паба — Люк О' Брайан — двадцатишестилетний отпрыск предприимчивого ирландца, эмигрировавшего сюда ещё в конце сороковых и не только чудом сумевшего обосноваться в Англии, но и наладившего собственный бизнес, приносящий стабильный доход, и сумевшего остаться «на плаву» в смутные времена. Люк по праву гордился своим отцом.

Кое-какие новшества после внезапной кончины родителя Люк всё же ввёл: наладил тесный контакт с другой пивоварней, известной своими демократическими ценами, сократил половину персонала, распушил всех имеющихся должников, чтобы впредь неповадно было, ужесточил дисциплину и правила открытия и закрытия заведения и, наконец, сам встал за стойку бара. Продукты, подаваемые к пиву, Люк выбирал сам. В них должна быть высокая концентрация соли. Это разжигало жажду у клиентов. Как правило, это были гренки с сыром и чесноком, солёные орешки, рыбка и креветки в остром соусе, салаты, свиные рёбрышки в медово-горчичном соусе или запечённая свиная рулька, острые куриные крылышки.

В бильярд теперь по пятницам можно было сыграть, заказав две пинты «Мэд Мерфи», и лишь за полчаса до закрытия — бесплатно. Те, кто справедливо считал это форменным безобразием и наглой обдираловкой, ограничивались игрой в «Тётю Салли» или в дартс.

Ближе к девяти вечера паб стал опустевать. Пятница на исходе, впереди уикенд — пора показать, какой ты прекрасный семьянин, а также замолить пару-тройку грешков в воскресенье и послушать очумелую проповедь отца Сэмюэла.

До закрытия оставалось меньше часа, и Люку не терпелось пересчитать сегодняшнюю выручку. Он бы давно уже поступился этикетом и повесил на дверях табличку «Закрыто» (всё равно больше никто сюда носа не сунет), но оставался ещё один, последний посетитель, а это значит, что уйти пораньше сегодня не удастся. К тому же, впереди маячит лицензирование, а неприятности вроде жалоб ему ни к чему.

Люк вносил кое-какие коррективы в завтрашнее меню на расписанной мелом доске, гоняя во рту зубочистку и время от времени бросая на клиента нетерпеливые взгляды. Этот человек находился здесь с восьми часов, заказал всего один бокал стаута, но так и не притронулся к нему.

«Странный тип», — почему-то решил Люк и кивком головы дал знак официантке. Сибилл — толковая девчонка, понимает всё без слов.

— Желаете ещё что-нибудь, сэр? — вооружившись блокнотиком и затупившимся за день карандашом и незаметно оправляя утративший за смену свежесть передник, Сибилл выжидающе остановилась возле единственного занятого столика.

— Благодарю. Больше ничего, — прозвучал вежливый ответ с едва уловимым французским акцентом.

— Если через десять минут он ничего не закажет и не уйдёт, подойдёшь и скажешь, что мы закрываемся, — безапелляционно заявил О’Брайан, когда девушка вернулась от клиента ни с чем.

— Но…

— Что? — зубочистка в зубах Люка дёрнулась и замерла, когда он тяжело посмотрел на свою помощницу.

— Ничего.

Не в её положении спорить с Люком. Он обещал подогнать ей неплохую премию в конце месяца, что сейчас как нельзя кстати. С тех пор, как эта козлина, Мэтью, бросил её с двумя детьми, дела шли из рук вон плохо. Ей приходилось крутиться белкой в колесе, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Но, как говорится, где тонко, там и рвётся. Мотор в её стареньком пикапе приказал долго жить. У старшего, Эвана, большие проблемы с математикой и, похоже, придётся нанимать репетитора. Младшей, Сьюзен, почти пять, а она до сих пор мочится в постель. А консультации невролога так дорого стоят…

Люк то и дело посматривает на часы. Как же, сегодня пятница — ей опять придётся терпеть этот грубый примитивный трах, задыхаться от едкого запаха его пота и прилежно симулировать бурный оргазм. Ничего. Зато деньжат подкинет — для Сибилл это сейчас проблема номер один. Поэтому она вовремя закрыла свой рот, поправила короткостриженные светло-русые волосы и изобразила на лице самую очаровательную улыбку пай-девочки.

В сказки про большую светлую любовь Сибилл Уизли давно перестала верить. Наслушалась в своё время. Да и ей ли мечтать о высоких чувствах с двумя малолетними спиногрызами, маленькой съёмной комнатушкой на четвёртом этаже без лифта за три квартала отсюда и со своей непреклонной мамашей, твердившей, что ей, видите ли, не нужен больше никакой такой зять. Не жизнь, а сказка.

Вот у этого благородного джентльмена непременно должна быть своя история любви.

Протирая стойку, Сибилл исподтишка рассматривала мужчину. Ему, должно быть, нет ещё сорока. Дорогой на вид костюм элегантного покроя, строгие оксфорды с закрытой шнуровкой, стильные часы от Брэйтлинг предполагали, что человек любит лоск и комфорт и может себе позволить и то, и другое. Но и на пижона не похож. Банкир? Управляющий? Топ-менеджер крупной компании?

Классическая стрижка с чуть укороченными висками и удлинённой чёлкой на волосах цвета тёмного мёда, тщательно выбритое лицо, ухоженные руки с широковатыми запястьями и длинными красивыми пальцами наталкивали на мысль, что мужчина мог принадлежать и к творческой профессии: журналист, писатель, литературный критик, а, может, художник или музыкант? Хотя вряд ли…

Замечтавшись, Сибилл не заметила, что жадно изучает своего единственного клиента. Она покусала губы, чтобы они чуть припухли, выпрямила плечи, глаза её загорелись… А что, если… Как жаль, что она оставила дома флакончик её любимых духов «Джой»! Девушка на несколько мгновений унеслась в своих мечтах, продолжая машинально протирать и без того затёртую до блеска стойку и слегка приподнимаясь на носках, чтобы казаться чуть выше своего, скажем прямо, недороста.

Тщетные попытки. Посетитель уделял ей ровно столько же внимания, сколько и картинам кельтских художников, украшающих стены паба, и ручной работы светильникам из латуни и меди, и рифлёному стеклу витражей с теми же, кельтскими мотивами, и старинным раритетным фотографиям в рамочках из красного дерева, которым любовно отведено отдельное место на стене рядом с баром.

Сибилл могла бы сколько угодно утешаться мыслью, что клиент просто задумался или устал. Может он устать в конце трудового дня?! Но было совершенно очевидно, что мужчина кого-то ждёт. Болезненное ожидание таилось в глазах солодового цвета, в напряжённой позе, в нервном постукивании пальцев по столу, в том, как мужчина задерживал взгляд на входной двери и ежеминутно смотрел на часы. Его мысли были не здесь.

«Не знаю, кто она, но не советовала бы я этой курице так долго задерживаться…»

Когда Сибилл подходила к столику, то не увидела на безымянном пальце обручального кольца. «Косвенная улика» — хмуро подумала она, переставляя бокалы.

Он не был похож на человека, привыкшего к такого рода заведениям. Осанка, сдержанность, дорогой прикид, манера держаться — всё говорило о том, что занесло его сюда волею случая или по глупой ошибке.

Сибилл сжигало любопытство, но ещё больше — непонятная зависть, замешанная на ещё более непонятной ревности, потому что ТАКОЙ взгляд бывает только у человека, который безнадёжно влюблён. Когда это чувство затмевает всё и всех, сжигает твою душу в пепел, ослепляет разум и перекрывает кислород. Его не спутаешь ни с чем, и Сибилл когда-то было знакомо это чувство, так похожее на помешательство. Ключевое слово — «когда-то»…

Из проигрывателя-автомата Pink Floyd выводили грубовато-лиричную «Как жаль, что тебя здесь нет»:

Как я хочу, чтоб ты был здесь.

Мы — две души заблудшие,

В аквариуме плывущие.

Год за годом по кругу ходим,

Топча всё тот же слой земли.

И что же мы нашли?

Старинных страхов смесь…

Как я хочу, чтоб ты был здесь…

Сибилл облокотилась о стойку, подперев подбородок кулачком, и внимала словам грустной песни, не замечая ничего вокруг. Тихая щемящая тоска сдавила ей грудь, и почему-то к горлу подкатил горький комок. Она тяжело вздохнула — пора завязывать с сантиментами и напомнить клиенту, что его время вышло… Чёртов Люк!

***

Джастин бежал со скоростью света по величественной ночной Риджент-стрит с её классическими фасадами и красивыми арочными проездами. Только сейчас ему было не до этих красот. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, дыхание сбилось, глаза застилали слёзы злой досады: он опоздал, опоздал на целый час! Почему всё свалилось на него именно сегодня?! Тётушка Эмили прибыла из Аризоны именно сегодня (ну, почему там не разыгралось торнадо?!) Отец решил познакомить Джастина с тонкостями своего бизнеса именно сегодня, когда ещё с утра приехали французские дивелоперы для заключения нового многообещающего контракта. Британский рынок недвижимости — крупнейший в мире, и, несмотря на высокие цены, — один из самых ликвидных активов. Туманный Альбион, конечно, далеко не налоговый рай, но недвижимость постоянно растёт в цене и пользуется большим спросом. Вот и теперь намечается какое-то грандиозное строительство сети кафе-кондитерских во французском квартале на юго-западе Лондона.

Но почему сегодня-то?! Единственное, что было поистине прекрасным в этот бесконечный день — это мимолётная встреча с Александром. Она показалась Джастину мимолётной, потому что обязанности переводчика отнимали всё его время, внимание француза было сосредоточено на переговорах, французский прононс звучал только для иностранных партнёров отца, а нечаянно встречавшийся взгляд со взглядом Джастина оставался серьёзным и непроницаемым.

Последний раз по-хорошему они виделись в канун Рождества, когда Джастин приехал на зимние каникулы. Отец как раз отмечал удачно провёрнутую новую сделку небольшой вечеринкой у себя дома, с традиционной индейкой под соусом из крыжовника, рождественским пудингом и бренди.

Они оба удачно оказались одни в библиотеке, где и состоялось это сумбурное объяснение. Неловкое, мучительное из-за страха быть отвергнутым, высмеянным. Заикаясь и краснея, Джастин нервно жестикулировал руками и пытался что-то трогательно курлыкать на чудовищном ломаном французском, напрочь позабыв, что Александр прекрасно владеет и тем, и другим. Он мялся и запинался, почти без удивления замечая, что его собеседник начинает тепло и понимающе улыбаться, более того, еле сдерживает расползающуюся улыбку.

«Он же смеётся надо мной!» — в отчаянии подумал Джастин, чувствуя, как краска предательски заливает его лицо. Он не переживёт. Если Александр рассмеётся, он этого просто не переживёт!

— Мне в этом плане больше нравится Шарль Вильдрак, — неожиданно заявил француз на чистом английском. — Его творчество столь эмоционально, что каждая его фраза проникает глубоко в сердце и остаётся там надолго. По психологическому накалу и лирической глубине его стихи трудно сравнить с какими-либо другими произведениями, — Александр вытащил какую-то книжонку из ровного ряда других книг на стеллаже и сделал вид, что внимательно изучает её содержимое.

«Ничего-то ты не понял», — горько усмехнулся про себя Джастин.

Но, проследив за взглядом Александра, он догадался, в чём дело: в дверях стоял его отец и прислушивался к их разговору. Хоть тот и был слегка навеселе, его наблюдательность нельзя было недооценивать. Недаром в деловых кругах за Кимберли-старшим закрепилось прозвище Пройдоха.

— Можно мне взять эту книгу? На время, разумеется. Она скоротает моё одиночество в холодной гостинице. Англичане как всегда гостеприимны, но гостиничные номера временами напоминают мне безмолвные склепы.

— Я вам её дарю. Пусть это будет моим маленьким презентом к Рождеству, — мгновенно нашёлся Джастин, наверное, от испуга.

— О, гранд мерси. Тогда обещаю вернуть вам подарок в самое ближайшее время…

Он ушёл и унёс с собой книгу. А ещё сердце Джастина. Который так и остался стоять в библиотеке, как пригвождённый к месту, не смея пошевелиться от нахлынувшего чувства пьянящей радости и головокружительного, похожего на полёт на дельтаплане, восторга. Потому что он успел прочитать по губам Александра: «позже…» Но ещё больше парень прочитал в глазах, которые, казалось, прожгли его насквозь.

Ночами Джастин горел в огне. А днями напролёт штудировал экономику и финансы, менеджмент и бизнес, политику и международные отношения… а ещё брал уроки французского…

«Позже…»

Это «позже» растянулось на долгие месяцы, но оно согревало его обещанием, робкой несмелой надеждой, что это «позже» когда-нибудь наступит.

И вот сегодня оно как будто наступило. Во всяком случае, когда Джастин, изловчившись, незаметно всунул крохотную записку с указанием времени и места встречи в карман пиджака Александра, он был уверен, что тот непременно придёт. Должен прийти. А если нет?

Джастин припустил быстрее. Укороченное кашемировое пальто его расстегнулось, тёмно-русые волосы растрепались и лезли в глаза, в боку закололо от неравномерного дыхания, но он всё продолжал бежать, и только эхом отдавался в тишине стук его новеньких лоферов по замёрзшему асфальту. Больше всего Джастин боялся, что Александр не дождётся и уйдёт. Но он упорно гнал от себя эти мысли, как вредных назойливых мух.

«Дождись, только дождись…»

— Мистер! Эй, мистер!

Джастин не сразу замедлил бег. Обернувшись, он увидел пожилого мужчину, похожего на бродягу: он кутался в бог знает где выкопанном детском одеялке, придерживая его за концы, на ногах были стоптанные башмаки, заросшее щетиной лицо было трудно разглядеть в темноте. Протягивая руку, он обратился к Джастину:

— Не пройдите мимо, мистер. Помогите парой фунтов… прошу вас… я два дня не ел… — он раскашлялся и плотнее закутался в клетчатое одеяло.

Джастин быстро похлопал себя по карманам, межуясь между острым желанием убежать и жалостью к этому бедолаге.

— Мистер, не оставьте страждущего, и Бог вас не оставит. Пожалуйста… — он снова зашёлся в надрывном кашле, сплёвывая на тротуар, и уцепился за локоть Джастина.

— Сейчас… — парень нашёл, наконец, бумажник и высыпал всю мелочь в руку обезумевшему от внезапно свалившегося счастья мужчине.

— Спасибо! О, мой бог, спасибо вам! Пусть сегодня вам так же повезёт, как и мне! — бродяга тряс деньгами в руке и долго ещё выкрикивал вслед слова благодарности, пока Джастин не скрылся из вида.

***

Ночной Сохо вполне себе безопасен, и, чтобы нарваться на неприятности, нужно очень постараться. А уж Карнаби-стрит — самое оживлённое место, центр свингующего Лондона и независимой моды. Магазинчики, клубы, бутики, андеграундные заведения, кафешки — туристическая Мекка и неплохое местечко, где можно прогуляться, прибарахлиться или просто попить кофе. Излюбленное место хиппи и модов, пришедших на смену тедди-боям. Ночная жизнь гудит, как потревоженный улей.

Джастин жалел, что не воспользовался транспортом — непростительная ошибка. Но ему казалось, что он просто не в состоянии ждать, а просить машину у отца — значит, наводить на лишние подозрения. Сегодня Александр должен покинуть Англию. В полночь их разделит Ла-Манш, а они так и не объяснились.

«Позже», да?..

Наконец, тяжело дыша, Джастин влетел в неприметный паб с неброской вывеской у входа «One evening». Осмотрелся и понял, что фатально опоздал — паб был пуст.

Вытирая выступивший на лбу пот и нервно оглядываясь по сторонам, он, с внутренней тоской, медленно направился к стойке бара:

— Извините, вы не скажете, заходил сюда мужчина лет сорока, француз, высокий такой… скажем, в течение последнего часа? — он и сам понимал, до чего абсурдно звучит его вопрос — мало ли тут бывает народу: французы, греки, итальянцы, англичане?! Всех разве упомнишь? Безнадёжно…

— М-м… нет, не припомню. Скажу больше — за последние полчаса здесь вообще посетителей не было. — Люк холодно посмотрел на парня, меряя его оценивающим взглядом.

Джастин почему-то вспомнил сегодняшнего бродягу. Он выпрашивал ценную информацию, как нуждающийся — подаяние.

— Сэр, прошу вас… это очень важно. Пожалуйста, вспомните, может, был кто-то похожий? Может быть, он приходил раньше и не дождался, или… — Джастин едва держал себя в руках, стараясь не сорваться и не перемахнуть через стойку бара, чтобы растрясти этого ирландского рыжика, как грушу.

— Мне жаль, парень. Я уже сказал, что не было таких. Мы закрываемся, так что, если у тебя всё, то…

Стоявшая рядом Сибилл молча отвела взгляд, когда Джастин перевёл внимание на неё: раз Люк так сказал, значит, есть причины.

У парня в глазах блеснули слёзы, он сглотнул, но постарался, чтобы голос прозвучал ровно:

— Что ж… что ж, извините за беспокойство. Не буду отнимать ваше время. До свидания, — больше ему здесь делать нечего.

— Ага, удачи.

Джастин вышел в холодную ночь.

— Зачем ты это сделал?

— Сделал что? — Люк непонимающе посмотрел на Сибилл.

— Ты знаешь. Тот француз вышел всего пять минут назад, он мог его нагнать.

— Это ж содомиты… Я их за версту вижу. Как только земля носит уродов? — гримаса презрения исказила его лицо. — Всех бы поубивал к чёртовой матери и очистил город от этой скверны. Им всем поголовно лечиться надо, а лучше сразу сдохнуть ещё в чреве матери, чтобы не поганили воздух своим паскудством. Гнилостная незаживающая язва на теле общества, вот что они такое! Если бы за содомию ввели казнь на электрическом стуле, я бы сам с удовольствием встал у рычага… что такое, Билли? — Люк озабоченно всмотрелся в лицо девушки.

Сибилл как будто впервые увидела и того, под чьим началом работала, и того, с кем обкрадывала саму себя каждую пятницу. Странно, но именно сейчас она разглядела и блёкло-серые, презрительно сощуренные глаза, и крупный широкий нос, и то, что Люк называл щетиной, которая росла какими-то отдельными рыжими пучками на лице, но тот упорно продолжал её отращивать, полагая, что это делает его солиднее и старше, и тонкие, часто поджимаемые губы, что выдавало желчность его натуры… Коренастый коротышка, нетерпимый и вспыльчивый, расчётливый и эгоистичный… Почему она раньше этого не замечала? Или замечала, но, закружившись в мясорубке ежедневной суеты, не придавала этому значения?

Сибилл отвернулась от стойки и поймала своё отражение в зеркальной витрине. Ей нестерпимо захотелось плюнуть в него. Дешёвка. Внезапно ей открылась вся мерзость её убогого существования, вся отвратность скрытого за пивными кружками будущего. Стало противно, как в первые месяцы беременности, когда она мучилась страшным токсикозом, только сейчас Сибилл тошнило от самой себя, потому что впервые за несколько лет она вдруг увидела себя со стороны.

— Почему сразу содомиты? А даже если и так, что с того? — устало сказала она. — И почему электрический стул?

— Предпочитаешь асфальтоукладчик? Мышьяк? Расстрел? — паясничал Люк.

— Господи! — вырвалось у Сибилл. — За что ты их так ненавидишь?

— Прошу. Хоть одну причину, за что их любить.

— Встречный вопрос: за что их травить-стрелять-укатывать? Люди как люди, не нам с тобой судить. Да и какая тебе разница, что творится у них под одеялом? К тому же… это не заразно, Люк, тебе-то чего переживать? — последнее прозвучало с лёгкой издёвкой, что изрядно раздраконило Люка.

— А тебе с какого их защищать? — он подошёл к Сибилл вплотную и притянул её к себе. — Может, тебя это возбуждает, а? А? Так ты только скажи, я всё пойму. А что, ты вполне за мальчика сойдёшь: короткая стрижечка, нулевой размер… приодеть тебя, и в путь. — Люк захохотал, обнажив свои пожелтевшие от никотина зубы и дыхнув запахом нездоровых миндалин.

«Боже, какой дурак…» — Сибилл стояла, не произнося ни слова, понимая, что если она не сдержится и откроет рот, то это будет её последний рабочий день на этом месте, причём, без причитающихся увольнительных и честно заслуженных чаевых.

Люк наклонился к Сибилл и тихо спросил:

— Так какие у нас планы на вечер?

Ответом ему было напряжённое молчание, но Люка это нисколько не смутило, он приблизился к Сибилл и ещё тише прошептал:

— Табличку-то на дверь повесь…

Джастина обнял холодный воздух ночного города. Он потёр замёрзшие ладони и подул на них, пытаясь согреть. Стоя в нерешительности, парень всё ещё на что-то надеялся и до последнего удерживал эту, пусть и эфемерную, но всё же надежду, с каждой минутой тающей, как пенная шапка у сладко-горького портера. Собственно, а чего он хотел? Чтобы его ждали до второго пришествия? Да и кто сказал, что Александр был здесь? Ему же чётко объяснили, что за последние полчаса в пабе никого не было — вот это уже больше похоже на правду. Как же он смешон в своих порывах! Джастин нисколько не удивится, если Александр от души посмеялся над ним, а всё, что он там себе нафантазировал в своих иллюзорных мечтах, — всего лишь больное воображение такого же больного, воспалённого из-за хронического сперматоксикоза мозга. Болван.

Он вернётся домой, он постарается обо всём забыть и заставит себя жить дальше. Жизнь ведь на этом не закончилась? Ведь нет? Надо только вытравить из головы воспоминания о глазах цвета жжённого солода, о сдержанной улыбке, от которой почему-то становишься богаче, о великолепном атлетическом теле, спрятанном под глухим деловым костюмом, о глубоком бархатном баритоне, о еле заметном милом французском акценте, который тем явственнее проступает, чем больше Александр волнуется или торопится…

— Провались всё!!! — Джастин сдобрил возглас парой крепких словечек на отборном кокни и, вслепую швырнув подобранный камешек, обессиленно сполз по стене паба на тротуар.

— Вот уж не думал, что ночной Сохо опаснее Вестминстера. — Волнующий и до жадности желанный мягкий голос прозвучал совсем близко, и Джастину на миг показалось, что он разом перестал слышать все остальные звуки Лондонской ночи.

— Александр!!! — вскочил он на ноги, увидев знакомый силуэт в свете уличного фонаря.

Его рот быстро зажала тёплая ладонь.

— Тише. Отойдём в сторону, — мужчина увёл Джастина за угол паба, где соседство с другим строением образовывало глухой тупик. И только оказавшись в некоторой изоляции, Александр медленно убрал руку.

— У меня мало времени, Джастин…

— Вы пришли, Александр, я знал, что вы придёте…

— Послушай, мне нужно кое-что сказать тебе…

— Я думал, вы ушли. Я спросил… а они сказали… мне тоже нужно сказать, мне так много нужно вам сказать… — казалось, парень не слышит или не хочет слышать, его всего словно лихорадило, то ли от волнения, то ли от страха не успеть высказаться. Всё, что так мучило и томило его в последние месяцы, постепенно грозило вырваться наружу, захлестнуть в диком вихре первобытного танца, сметающего все грани разумного. Его зрачки расширились, как от глотка старого доброго Гиннеса.

— Джастин.

— Не думал, что вы всё ещё здесь. Я так рад, Александр… — прямота и непосредственность мальчишки умиляла. Он всё ещё продолжал что-то щебетать, и, видимо, не отдавая себе в том отчёта, крепко держался за рукав француза, словно боясь, что тот вдруг возьмёт и испарится в воздухе, как вестминстерское привидение.

— Да послушай же, Джастин!

— Понимаете, я не был уверен, что вы ещё ждёте, а я…

Александр вздохнул и, припечатав Джастина к стене, накрыл его болтливый рот долгим, чуть давящим на губы поцелуем, осторожно, словно пробуя, не позволяя себе ничего лишнего, ничего грубого, придерживая его за затылок и с наслаждением истинного гурмана вдыхая тонкий аромат его нежной юности. Почувствовав, что губы Джастина потеплели, а взгляд тёмно-карих глаз затуманился, Александр отпустил болтунишку.

— Теперь выслушаешь? — мужчина проследил за движением языка Джастина, когда тот медленно облизал губы, словно слизывая с них капельку подтаявшего мороженого. Вот интересно, он знает, насколько эротично выглядит? Хотя нет. Это же Джастин. От парня так и веет невинностью, чистотой и абсолютно трогательной простодушностью.

«Я буду гореть в аду…» — Александр не в силах был отвести глаз от раскрасневшегося лица юноши, его преданного и восторженного взгляда, от которого всё внутри начинало переворачиваться и вибрировать, а руки с таким трудом приходилось держать при себе.

«Что ты делаешь со мной, шерри?..»

Александр заставил себя отстраниться от Джастина. Он с какой-то внутренней тревогой всматривался в его лицо, и, наконец, собравшись с мыслями, тихо произнёс:

— Иногда самые простые желания имеют над нами очень сильную власть, сродни наркотику. Они подчиняют, делают нас зависимыми, беззащитными. Безвольными рабами собственных эмоций, — глуховатый голос звучал необычайно мягко и немного грустно, так объясняют несмышлёному упрямому ребёнку, почему ему не следует идти со взрослыми на вечеринку. — Именно те страсти, природу которых человек не до конца понимает, сильнее всего властвуют над ним, лишая способности здраво взглянуть на вещи. Но… это всего лишь эмоции, — Александр засунул руки в карманы, сжав их в кулаки, и отступил назад.

Где-то совсем рядом раздался взрыв хохота — весёлая шумная компания прошла мимо закутка, где стояли двое, перебрасываясь непристойными шуточками. Город жил своей жизнью, ел, пил, мечтал, курил, трахался, любил и ненавидел. И ему было наплевать, что чья-то жизнь только что с громким треском раскололась пополам.

Слова никак не хотели проникать в сознание Джастина. Они, словно пчёлы, кружащиеся над закрытым улием, безуспешно пытались протиснуться внутрь. Хладнокровие парня было каким-то неестественным, он и сам не понимал, как ему удаётся сохранять видимое спокойствие, в то время как земля медленно уходит из-под ног, а в глазах плывёт мутный туман. И так трудно сфокусировать взгляд на чём-то одном. Лондонский туман такой густой…

— Вы пришли сюда, чтобы сказать мне ЭТО? — Джастину показалось, что его голос шелестит, как подгоняемая ветром газета по затихшей мостовой. — Вы говорите: «простые желания», «всего лишь эмоции»… для меня всё иначе!

— Джастин, ты ещё так молод…

— И что с того?

— В твоём возрасте очень легко запутаться в своих чувствах, и это нормально. Важно только одно — не наделать ошибок, о которых потом придётся жалеть.

— Вы говорите со мной, как с ребёнком. Я не ребёнок! — выпалил Джастин. — Я точно знаю, чего хочу. Вот только интересно, знаете ли, чего хотите ВЫ?

Вопрос повис в воздухе, пропитанном запахом поздней осени, ранних признаний и скорых разочарований. Александр заметил, как от озноба или от чего-то ещё Джастин передёрнул плечами.

— Я хочу, чтобы у тебя было нормальное будущее…

— К чёрту такое будущее!..

— Сейчас ты так говоришь. Но пройдёт время, и ты поймёшь, что я был прав. Я забуду этот разговор, и советую тебе сделать то же самое, Джастин. Так надо, понимаешь? — Александр провёл рукой по щеке юноши, но этот по-отечески ласковый жест только подлил масла в огонь его страданий.

Мордашка его скривилась, губы побледнели. Ещё немного, и Александр плюнет на всё, схватит мальчишку в охапку, поймает такси, завезёт его в ближайший отель и уж там…

«Беги от меня, Джастин…»

Неимоверным усилием воли Александр смог всё-таки обуздать свои фантазии и вернуться на грешную землю. Хотя, видит бог, как он этого не хотел…

— Как это по-взрослому, да? — в словах Джастина было столько горечи и обречённости, что француз едва удержался, чтобы не начать осуществлять свои безумства прямо сейчас. — Сбежать, испугавшись ответственности, — как это по-взрослому. Да вы просто трус! — Джастин прикусил язык, но было уже поздно.

Мужчина лишь грустно улыбнулся одним краешком губ:

— Как угодно. Поверь, так будет лучше.

«Лучше для кого?» — хотел спросить Джастин, но не смог — слёзы душили его. Он резко отвернулся от собеседника. Один хрен — лицезреть эту холодную стену или того, кто тебя только что вежливо и, мать его, деликатно послал. Парень почувствовал, как глаза жгут скопившиеся слёзы и, побоявшись, что не справится с рвущимся наружу рыданием, покашлял для отвода глаз. Но даже это притворное покашливание получилось слишком уж притворным, и это не осталось незамеченным. Александр подошёл сзади и обнял юношу за плечи:

— Всё будет хорошо, вот увидишь.

«Никогда… никогда и ничего уже не будет хорошо…»

— Джастин, мон ами… — тихо произнёс француз. — Si a chaque fois je pensais a toi une fleur… poussait alors le monde serait un immense jardin… — Джастин почувствовал, как руки Александра крепче сжимают его плечи, почти до боли, а прерывистый хрипловатый голос как-то странно звучит, и француз начинает путаться в словах, переходя с одного языка на другой, шепча ему на ухо какие-то невероятные вещи, суть которых Джастин, разволновавшись, никак не может уловить. Это так странно… Томная судорога пробежала по всему телу мальчика. Хоть бы он прекратил это и отпустил его… Хоть бы он продолжал и больше никогда его не отпускал… Александр…

Время как будто остановилось. Всего лишь на мгновение замерев стоп-кадром только для того, чтобы затем сорваться подстёгнутой лошадью, оставляя после себя след мучительных воспоминаний и ненужных вопросов. Язык минутной тишины оказался гораздо богаче любого в мире, с одной лишь разницей — перевод его может быть двояким. Поэтому с трудом, но Александр заставил себя отойти от мальчишки. Взглянув мельком на часы, он вытащил что-то из внутреннего кармана и, оставаясь сзади, протянул это Джастину.

— Вот, обещал вернуть тебе подарок. Знаю, до Рождества ещё далеко, но мы не скоро увидимся, так что… да, советую начать читать уже сейчас — прекрасная вещь, не пожалеешь.

Джастин, как во сне, взял протянутый свёрток. Он всё так же молчал и не мог заставить себя повернуться к французу, ничто не заставило бы его сейчас взглянуть тому в глаза. Это так сложно — остаться один на один со своей непонятой любовью. Он на минуту прикрыл глаза и представил, как она превращается во что-то осязаемое, большое, просто огромное, оно переполняет его, душит, распирает, и, в конце концов, разрывает Джастина, как переполненный воздухом воздушный шарик. Парень нервно хихикнул, но по щекам его потекли обжигающие слёзы. Вот уж поистине, любовь скручивает мозги в бараний рог.

— Мне пора. До встречи, Джастин.

— Прощайте.

— До встречи, — повторил Александр. Его голос эхом отзывался в ушах юноши и смолк прежде, чем ночь заглушила его удаляющиеся шаги.

Жаль, что паб уже закрыт — бокал горького тёмного стаута сейчас бы не помешал. Джастин вздрагивал от холодного ветра. Он брёл без всякой цели, уставившись себе под ноги и обхватив двумя руками свой презент в подарочной упаковке. Мысли в голове играли в чехарду:

«Мистер Кимберли-младший, Вас сегодня так элегантно отшили. Что собираетесь делать?»

«Запрячу свои чувства куда подальше, что ещё? Просто он больше никогда об этом не услышит…»

«Собираешься кушать своё горе двумя ложками в одиночку? Как это бессмысленно-романтично…»

«Сделай одолжение — заткнись!»

«Как это он сказал: «…всё будет хорошо… Джастин, мон ами…»? За-ши-бись!!»

«Постой, постой… что Александр сказал по-французски?»

Джастин остановился, восстанавливая в памяти тот момент, когда голос Александра как-то странно изменился, переходя то на шепчущий английский, то на мурлыкающий французский.

«Если бы цветок расцветал каждый раз, когда я думаю о тебе… то мир бы стал огромным цветущим садом…»

«…каждый раз, когда я думаю о тебе…»

Джастин нетерпеливо разорвал красивую обёртку. Это оказался сборник стихов Шарля Вильдрака с вложенной внутри недельной путёвкой в один из лучших лыжных курортов на востоке Шотландии и написанным от руки небольшим письмом.

«Мой дорогой друг! Я знаю, как для вас, англичан, важно встретить Рождество в кругу семьи, но осмелюсь предложить Вам нарушить эту славную традицию и провести несколько незабываемых дней в Гленши. Если, конечно, Вы любите крутые лыжные спуски, а также езду на собачьих упряжках и экскурсии по средневековым замкам. Вы слишком много времени проводите в учёбе и совсем не щадите себя. Непозволительно так пренебрегать своим здоровьем. Что скажете о чистом горном воздухе, горячей домашней кухне и настоящем шотландском виски? Если согласны, жду Вас в Гленши двадцать пятого декабря. Не забудьте тёплые вещи. Александр.

P.S: пусть этот месяц до Рождества промелькнёт для Вас как один вечер…»

В один миг мир Джастина перевернулся и засверкал чистым, сияющим до боли в глазах снегом, ярким зимним солнцем, искрящимся морозным воздухом, вознёс на самую высокую вершину горы и столкнул с крутого склона, заставляя сердце замирать от вида несущейся навстречу снежной стремнине…

Джастину потребовалось время, чтобы вернуться и постараться всё спокойно осмыслить. Получалось плохо, потому что возродившаяся вновь надежда превращала его душу из мрачной темницы в цветущий сад, где терялась логика и замолкало здравомыслие.

Что же это было? Проверка? Желание убедиться, что Джастин уверен в своих чувствах, дать время всё как следует обдумать и, если что, дать задний ход?

Гленши…

Вдруг Джастин вспомнил одну маленькую деталь: Александр знает, что к тому времени, как они встретятся в Гленши, ему будет уже двадцать один, то есть парень достигнет совершеннолетия…

— Fou! Fils de pute! Le menteur!!* — он старательно напрягал память, силясь припомнить ещё хоть сколь-нибудь обидные обзывательства, зря, что ли, французский учил?! Но, как назло, больше ничего не приходило в голову, а злиться вообще не получалось, и вскоре счастливый смех Джастина украсил окрестности ночного Сохо гораздо лучше всякой иллюминации. Да уж, Александр, практичности вам не занимать!

Внезапно парень вспомнил, что совершенно не умеет кататься на лыжах — вот не сложилось как-то с ними, что поделать? Но… если он всё правильно понял, то лыжи в Гленши им вряд ли понадобятся…

«…пусть этот месяц до Рождества промелькнёт как один вечер…»

Часом ранее.

Сибилл с трудом приходила в себя. В маленькой прокуренной подсобке с единственным окошком, выходящим во двор, ей казалось, что всё залито кровью: пол, подоконник, её руки, ноги, остатки одежды… Она попыталась вытереть руки скомканным передником, но, казалось, она просто въелась в кожу и очень быстро засыхала, образуя безобразную сухую корочку. Ею пропахло всё вокруг.

Люк сегодня совсем слетел с катушек. Он был пьян, рвал её насухую, иначе не скажешь, причём, сзади. Даже мужу она не позволяла такого. Экспериментатор хренов. В ушах Сибилл до сих пор стоял её собственный пронзительный крик, когда Люк нетерпеливо растягивал её большими мозолистыми пальцами, прижимая Сибилл своим немалым весом к подоконнику. Вырываться было бесполезно, это только больше раззадоривало похотливого сопляка. А потом Люк неожиданно зажал ей рот и нос, и теперь вопрос выживания стоял особенно остро — Люк не контролировал себя. Но как только Люк чувствовал, что тело под ним обмякает, он давал ей сделать несколько вдохов, и пытка продолжалась снова. Сибилл всегда поражала выносливость парня, он мог не кончать очень долго, тараня её своим немаленьким, по её меркам, инструментом. Он время от времени поправлял её сползающую с подоконника, заставляя «шевелить задницей», а иногда для остроты ощущений сжимал её маленькие ягодицы, порыкивая от удовольствия. Но Сибилл было уже наплевать — она задыхалась. Рука, зажимающая ей рот, была вся мокрая от слёз и скопившейся слюны, обломанные ногти судорожно царапали деревянный подоконник и ей не верилось, что этому когда-нибудь придёт конец. По ногам текло, а внутри что-то рвалось и хлюпало, боль почему-то сконцентрировалась глубоко в животе. Вдох, долгожданный вдох, ещё, и ещё… Люк запыхтел быстрее, он был близок к развязке, но вдруг новая вспышка острой боли пронзила Сибилл — насильник напоследок решил усладить свой слух криками — он убрал руку от лица Сибилл и, не выходя, с силой протиснул в неё ещё два пальца… Бессильные стоны ласкали слух, плач звучал в ушах дивной музыкой, Люк ускорил процесс.

— Да, детка, да… я уже… сейчас… кончаю! — как всегда, зачем-то торжественно объявил Люк.

Взгляд Сибилл шарил по широкому подоконнику, время от времени останавливаясь на большом обломке битого стекла. Рабочие на этой неделе заносили запасные баллоны с газом и, видимо, этим раздолбаям не хватило места развернуться, в итоге они умудрились разбить окно. Впрочем, само стекло осталось на месте, отлетел только один большой обломок и ещё несколько осколков поменьше. Сибилл протянула дрожащую руку и взяла самый большой из них. Боль заглушала рассудок. Один резкий взмах — и Люк издал какой-то каркающий звук, попятился и, прижимая руку к своему горлу, осел на пол. Сибилл стояла всё так же враскорячку и не верила в непонятно откуда взявшееся избавление. Она обернулась, держась за подоконник, и испуганно вскрикнула, увидев, как из горла Люка фонтанирует кровь. Он стоял на коленях со спущенными штанами, прижимая к горлу ладонь и во все глаза смотрел на Сибилл, точно не веря, что она оказалась на такое способна. Девушка отбросила осколок и безумным взглядом оглядела свои трясущиеся руки.

— Билли, сука, помоги мне… — прохрипел Люк и стал заваливаться на бок, продолжая зажимать рану рукой. Кровь быстро заливала его рубашку, дощатый пол, разливалась под телом Люка, скапливаясь тёмно-бордовой лужицей.

Сибилл отвернулась к окну. Её мутило. Ноги отказывались держать. Всё происходит не с ней, или это просто дикий кошмар, от которого она вот-вот очнётся… Но чуда не происходило. Скорчившийся на полу Люк с безобразной раной на горле и целым морем крови — настоящий. Обломок стекла, в страхе отброшенный в сторону и раскрошившийся на мелкие осколки, — тоже. Сибилл Уизли, вы — преступник, и место вам в Холуэе. Ублюдок сдохнет, ему уже ничем не поможешь, а она отправится прямиком в тюрьму. Мир несправедлив.

Какое-то движение за окном привлекло внимание Сибилл и, приглядевшись, она с удивлением обнаружила две подозрительно знакомые фигуры; рассеянный свет уличных фонарей смутно освещал двух мужчин, которых она уже где-то видела. Сомнений быть не могло — это тот самый таинственный француз и расстроенный мальчишка, последний посетитель, в отчаянных поисках вбежавший сегодня в паб. Вот оно как… Ну, хоть кто-то счастлив в этот растреклятый вечер. Сибилл медленно повернулась к хозяину паба. Голова была ясной, мозг работал быстро и чётко.

Люк беспокойно следил глазами за официанткой, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не потерять ещё больше крови, стремительно бледнея и сотрясаясь мелкой дрожью. Силы покидали его. Сейчас О’Брайан напомнил девушке никудышный кусок жилистого мяса, который отсортировали как непригодное для стейка. Быстрыми маленькими шажками меряя подсобку, кривясь от саднящей боли, Сибилл буднично занималась привычными делами: вот она вымыла руки под краном с жидким мылом, ополоснула горящее лицо, намоченными руками пригладила волосы и, стараясь придать своему лицу спокойное выражение и вытираясь маленьким полотенчиком для рук, оглядела стены и потолок тесного помещения. Она старалась не смотреть на того, кто корчился в предсмертных судорогах на полу, истекая кровью. Взгляд её блуждал по каморке, ища спасения, мозг работал в лихорадочном режиме, перебирая возможные варианты. Пара газовых баллонов в углу, тепловая пушка, использующаяся иногда для их обогрева, разный списанный инвентарь вроде горелки и старой электроплитки, здесь же был небольшой двухстворчатый шкаф для хранения спецодежды и разного старого хламья. Сибилл поморщилась: свет в подсобке был тусклый, лампочка то и дело мерцала, утомляя глаза. Проводка была в самом плачевном состоянии, кое-где виднелись оголённые провода — как-то электрики принялись штробить стену, чтобы добраться до провода и сменить его. Но оказалось, что крысы прижрали большую часть изоляции, поэтому проводку необходимо было заменить всю. Но скряга-Люк счёл это слишком дорогим удовольствием и решил оставить всё как есть, «до лучших времён». Лампочка слегка потрескивала при перепадах напряжения. Возникали «коротыши», как ласково называли замыкание электрики. Внезапно Сибилл поняла, как нужно действовать. Она продолжала двигаться на автомате, стараясь не думать о том, что собирается сделать. Если поддаться страху и панике, она откажется от своей затеи, и тогда ей грозит пожизненное. Сибилл открыла шкаф, вытащила оттуда длинное пальто, с удовлетворением отметила, что оно удачно спрячет разорванную юбку, влезла в него и наглухо застегнулась на все пуговицы. Затем намочила полотенце и обтёрла им всё, за что могла браться руками, включая подоконник, ручки шкафа и двери, кран — план может не сработать, не нужно рисковать с уликами. Сибилл осмотрелась ещё раз, подобрала с пола свои трусики и заляпанный кровью передник, запихнула всё в карман — дома сжечь — и все дела. Она подошла к Люку. Он был ещё жив. Ещё немного — и он потеряет сознание. Так лучше для него.

— Говорила тебе, Люк, что помещение непригодно для хранения газа. И проводка совсем никуда не годится. Но ты же такой скупердяй… и куда только смотрит пожарная инспекция?! — Сибилл укоризненно поцокала языком и подошла к одному из газовых баллонов. Всё тем же влажным полотенцем она неспеша открыла вентиль и прислушалась: газ с тихим шипением стал покидать сосуд. Сибилл подумала и раскрутила вентиль до самого конца.

Люк с опаской следил за тем, как официантка одевается, затирает следы и отворачивает краник у баллона с газом, движения уверенные, в глазах — пустота. Он попытался что-то сказать, но получился лишь какой-то булькающий кашель, кровь хлынула изо рта. Парень издал хриплый стон и умоляюще посмотрел на свою недавнюю жертву.

— Не пора ли очистить город от скверны, Люк? — нараспев проговорила Сибилл и ощутила настоящий триумф возмездия, когда увидела полные животного ужаса глаза Люка.

«Надеюсь, он загнётся раньше, чем всё здесь рванёт к чертям собачьим…» — подумала Сибилл, бросая последний взгляд на кучу кровавого шмотья под названием Люк О’Брайан и плотно закрывая за собой тяжёлую, обшитую дешёвым дерматином дверь.

«…Закончилось расследование несчастного случая в районе Сохо в центре Лондона. Напомним, что ровно месяц назад в результате взрыва бытового газа была уничтожена половина помещения, где располагался паб «One evening». Взрыв прогремел в четыре утра, в срочном порядке туда были стянуты службы быстрого реагирования, но, к сожалению, без жертв не обошлось. На месте происшествия был обнаружен труп самого владельца питейного заведения — двадцатишестилетнего Люка О’Брайана, которого удалось опознать по фрагментам одежды. Медицинская экспертиза установила, что смерть наступила в результате отравления газом, до того, как произошёл взрыв. Следователи считают, что его причиной стала утечка газа одного из баллонов и неисправная электропроводка в служебном помещении. Как известно, в таких случаях хватает щелчка выключателя или маленькой искры. По словам бывшей сотрудницы паба, Сибилл Уизли, запах газа она почувствовала ещё с вечера, но…»

Мужчина выключил телевизор и вернулся в тёплую постель, состоящую из двух сдвинутых вместе кроватей. Номер был чистеньким и вполне уютным, окна выходили на восток, поэтому сейчас из-за неплотно задёрнутых штор проникали первые лучи раннего солнца.

— Что там? — сладко потянувшись, поинтересовался Джастин.

— Ничего, что стоило бы твоего внимания, Соль. Спи.

Сонная нега туманила взор юноши, на губах блуждала мягкая улыбка, а лёгкий румянец смешивался с первыми лучами утренней зари. Тёплое, со сна помятое, пахнущее свежим молодым потом и лёгкой стыдливостью, самое прекрасное из всех, восьмое чудо света…

— Почему «соль»? — удивление прогнало сон окончательно, в глазах Джастина плясали смешинки. Александр опять путает слова — и что бы это значило, хм?..

— Во-первых, соль — это бессмертие, нетленность, чистота души, — принялся растолковывать Александр. — А во-вторых, представь себе, что она вдруг закончилась. Просто взяла и исчезла. Совсем. Ты бы смог без неё жить?

Джастин поправил подушку повыше, напустил на себя задумчивый вид и, чуть помолчав, согласно кивнул:

— Вряд ли… Да, пожалуй, это было бы очень сложно.

— Ну, вот, сам себе ответил. Солью земли называют лучших, избранных людей, потому что как соль придаёт вкус пище, так и они придают жизни особенный смысл, — Александр наблюдал за Джастином, подперев голову рукой. — Тебе очень идёт смущаться. Продолжай, прошу тебя.

— Александр…

Француз аккуратно подмял под себя свою «соль», спуская вниз вместе с подушкой, лизнул в полуоткрытые губы. Джастин выдохнул, расслабил рот, пропуская язык внутрь, обласкал его своим, наслаждаясь произведённым эффектом, и обвил шею любовника руками.

— Почему мне тебя так мало?

Мужчина покрывал жадными поцелуями каждый дюйм вздрагивающего и прогибающегося под ним юного тела. Если его любовь — смертный грех, что ж, он готов заплатить за неё в своё время. А пока… не желаете ли прогуляться к дьяволу, господа моралисты-фарисеи? Болезненное вожделение нарастало, и не было никаких сил справиться с ним. Столько сдерживаться — такое самоотречение под силу разве буддийским монахам! Но он скорее порубит своё хозяйство на шиллинги, чем причинит своему мальчику боль. Александр вспомнил вчерашнюю ночь, когда желание едва не убило его, а наградой ему была самая счастливая и благодарная мордашка, со следами слёз от пережитых удивительных ощущений. Кто скажет, что это не стоит того?!

— Я думал, ты поучишь меня кататься, — задохнувшись от поцелуев, проговорил Джастин.

— Прости, но я думал, что как раз вчера здорово тебя укатал. Разве нет?

— Мне очень нужна практика, знаешь ли…

— Тогда… тебе чертовски повезло с инструктором, Джастин!!!

* Придурок! Сукин сын! Лжец!

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,006 секунд