Поиск
Обновления

22 октября 2017 обновлены ориджиналы:

23:55   Багровая луна

22:19   Новый мир. История одной любви

13 октября 2017 обновлены ориджиналы:

13:02   Осенние каникулы мистера Куинна

29 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

21:41   Лис

18:17   M. A. D. E.

все ориджиналы

Sed semel insanivimus omnes (Однажды мы все бываем безумны) - Глава 1  

Жанры:
Hurt/comfort, Ангст, Драма, Омегаверс, Слэш (яой), Фэнтези
Предупреждения:
Кинк, Мужская беременность, Смерть главного героя, Ченслэш
Герои:
Альфы, Омеги
Место:
Другой мир
Значимые события:
Not happy end, Беременность, Месть
Автор:
SF
Размер:
миди, написано 59 страниц, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
NC-17
Обновлен:
18.12.2013 17:24
Описание

Это слишком похоже на злую шутку судьбы. Придушить бы того, кто заведует тем, кому чьей быть парой! Но, с другой стороны, ты слишком интересен, чтобы от тебя отказываться так быстро.

Приквел к «Ex lupus morsus agnoscere (Волка узнают по клыкам)».

Публикация на других ресурсах

руки отгрызу.

Объем работы 106 039 символов, т.е. 59 машинописных страниц

Средний размер главы 106 039 символов, т.е. 59 машинописных страниц

Дата выхода последней главы: 18.12.2013 17:24

Пользователи: 1 не читали, 1 читаете, 3 хотите почитать, 4 прочитали

 

~*~*~*~

Вечные сумерки никогда не сравнятся с мимолетной радугой. (c)

О, боги, дайте мне силы на то, чтобы я не придушил этих озабоченных кретинов, думающих сейчас не тем, чем надо, а стручком в штанах! Кастрировать бы — и не париться, но… Никто же не станет поддерживать введение правила для вступления в ряды полиции, согласно которому нужно лишиться всякого достоинства во всех смыслах. Да и я сам не горю желанием лишаться яиц, детей же в будущем хочется. Скулящих, визгливых, драчливых… было бы хорошо, если бы сразу пятеро в выводке. Правда, бедняга Сабуро, со своим ревматизмом, клянет сына-омегу всем на свете за то, что обрадовал его пятью внуками, но у меня-то такой напасти нет и не предвидится. Во-первых, я детдомовский, и ворчания родителей мне не светят, а во-вторых, здоровья у меня своего хоть отбавляй…

Я что, опять так увлеченно думаю о детях? Проклятье, чертов период размножения! С улицы нет-нет — да залетит струйка манящего запаха, и то, что наши работники слабого пола на таблетках во избежание проблем, не спасает. Нет, я хочу детей, но сейчас-то я на работе и должен думать о работе! И не пробегай передо мной в джинсах на бедрах, секретарь начальника! У тебя слишком клевая задница! И какого ты не принимаешь таблетки и не найдешь себе альфу на сезон, чтобы пометил?! Словом, какие мысли о работе, когда нас так бессовестно отвлекают?

— Инспектор, я там еще троих извращенцев в обезьяннике запер.

— Ну и ради чего, скажи мне на милость? — разворачиваюсь в своем кресле и смотрю на офигело взирающего оболтуса с косой саженью в плечах, как на врага народа. — К концу недели у нас там они по трое будут на нарах спать, а то и по пятеро, если будешь всякого тащить!

Он, сглотнув, попятился — того и гляди, зашипит, кошак пятнистый:

— Но ведь же… на них было подано заявление в попытке изнасилования! Это же сын самого мэра, что мне оставалось делать?! Его бы люди меня в бараний рог скрутили…

— Сын мэра?! — я с сомнением прищурился, но, не заметив и намека на ложь, с досадой вытащил из ящика своего стола пистолет и запихнул в кобуру на поясе. — И что он забыл в наших трущобах, не поделился в своем заявлении?

— Нет, инспектор.

«Проклятье, мы не можем по каждому воплю течных сучек из верхов держать в клетках тех, кто на них не так посмотрел! А еще и этот маньяк опять… Истерия у них, не иначе. Нет бы, как секретарь начальника быть — благоухающим, но отмороженным. Никакой маньяк не посмеет подойти и на три метра», — подумал я и задал последний вопрос:

— Но, надеюсь, заявителя ты не отпустил сразу, как принял заявление?

Сансаку — а так имя этого оболтуса, работающего у нас только полгода, помотал головой отрицательно:

— Он сам не захотел уходить. Говорит, что хочет лично увидеть, как их отправят в тюрьму.

«К его сожалению, это процесс долгий», — мелькнула у меня злорадная мысль:

— Извращенцев — в комнату для допросов, потерпевшего заинтригуй, что они будут слезно просить у него прощения. Я подойду через пару минут…

А эти пару минут спустя, в той самой комнате для допросов наблюдая, как самодовольно высказывается этот писклявый горностай перед тремя псами в наручниках, я понял, что зря сказал про то, что они будут извиняться. Двое из альф, лопоухие дворняги: один светло-серый, второй пестрый и конопатый, неприкрыто рычали и выкрикивали нецензурные слова, среди которых «шлюшка» было самым безобидным. Третий сидел между этих двоих и убивал омегу взглядом в самом прямом смысле, и его рычания не было слышно, но видимые колебания его горла показывали, что оно есть. И долго на выслушивание этого перебрехивания меня не хватило.

— Всем захлопнуться и слушать меня!

Убивающий взгляд переместился на меня. Опаньки, впечатляющие шрамы на всю левую щеку и гетерохромия — видать, без лаек в его роду не обошлось. Но то, что он и другие двое — лишь шпана и мелкая рыба, на которую время только зря тратить, это не отменяет.

— Говори, что было и как, — обратился я к рядом со мной сидящему горностаю, и тот наморщил свой курносый нос, будто лимон съел:

— Я все там написал! — кивнул на лежащий перед нами листок бумаги, исписанный мелким почерком.

— А я лучше информацию воспринимаю через слух.

— Я шел по улице, а тут ко мне подошли эти — и стали грязно приставать!

— А было тебе известно, что район, по которому ты шел, криминально опасный, и что накануне там было совершено несколько убийств на сексуальной почве — и, возможно, одним и тем же лицом? — спрашиваю напрямик, глядя на этого папенькиного сынка в упор и не собираясь любезничать — вряд ли мэр будет доволен тем, что его «кровинушка» по трущобам в одиночку шастает — да течкой пахнет на всю округу.

Тот скривился еще больше:

— Маньяки днем не нападают! Только извращенцы-неудачники!

Да уж, с таким мнением ему на роду написано нарваться на крутое времяпрепровождение в компании неласковых альф с кучей мыслей не невинного содержания в голове. И никакой папочка тут не поможет — при бедных-то мозгах. Что ж, но раз взялся за идею полюбовного разрешения конфликта, то буду разруливать.

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Почему таблетки не принимаешь, раз любишь прогуливаться по небезопасным местам?

— Мой врач говорит, что это нарушит мое развитие и вызовет рак!

Интересно, и сколько врач денег получает за такие советы? Может, мне стоило пойти на врача, а не на стражу хлипких законов этого городка?

— Тогда ты должен понимать, что без метки мало какой альфа сможет сдержать себя, особенно такие же подростки, как и ты…

— Эй, мент позорный, не сравнивай нас с этой шмакодявкой! — гавкнул тот рябой пес ни к месту, и чтобы показать им, что слова не давали, я сам рыкнул.

Два лопоухих тут же отвели глаза в сторону, признавая мое превосходство. А тот, который со шрамами и разноглазый, только уши отвел назад, но не моргнул. Либо это смелость, либо безрассудство. Похоже, среди троицы главный — он.

— …И я хочу тебе предложить, — продолжил я с горностаем, — что они извинятся перед тобой, а ты заберешь заявление. Эту ночь они проведут в камере — и это будет хорошим уроком для них в дальнейшем. Договорились?

Тот, задумчиво наморщив нос и с презрением разглядывая сидящих перед ним псов, усмехнулся:

— Пусть встанут на колени и попросят!

Эх, будь я его отцом — влепил бы по самое не балуйся…

Само собой, те не собирались вставать, снова перейдя на рычание. И ситуация была бы безвыходная, но этот больно смелый малый, вдруг встав, выбил ногой стулья из-под двоих других.

— Эй, босс?!

— Ты чего это?!

— На колени перед ним — и извиняйтесь, — подал впервые за все это время голос — и таким непреклонным тоном, что лопоухие, поворчав, все-таки приняли позу и сказали заветные фразы.

Думал я, что удалось оставить три места в камерах предварительного содержания для более серьезных дел, но молчаливый протест на требование этого папенькиного сынка уже его унизиться и извиниться застал меня врасплох.

— Эй, приятель, — стараясь говорить вкрадчиво, поднимаюсь из-за стола и подхожу к нему, — лучше сделай, что он хочет, а то всю жизнь себе сломаешь в тюрьме.

Своими глазами видел, как из молодых там делали подстилки для старших. А этот, пусть и больно самонадеянный, но благоразумный — жаль будет, если из него там душу вынут. Ведь вряд ли что серьезное, но даже малость в отношении сынка мэра может перерасти в сдирание шкуры по-полной в стенах строгого режима.

Но он медленно повернулся, глядя мне в глаза исподлобья, не особо задирая голову:

— Я не шавка, чтобы унижаться перед каким-то хорьком, — произнес тихо и холодно.

Те двое, слыша, ничего не сказали. Действительно вожак в их своре. И, само собой, сын мэра определение в отношении себя слышал тоже…

— Звать-то хоть как? — задаю вопрос, запирая на три замка за ним дверь в камеру и тем самым будя тех двоих, что там уже были.

— Не твое дело, — отвечает, не глядя на меня и потирая запястья со следами от наручников.

— Две недели на тебя будут готовить документы для суда, — перехожу к стандартной строгой речи, с которой, видимо, и стоило начинать. — Твое имя для них нужно. Также назови адрес своих родителей — мы должны им сообщить, что…

— Мне есть восемнадцать, — перебивает, ставя точку в попытке хоть так узнать, как можно его отмазать от тюрьмы.

Раз есть восемнадцать — мы не обязаны сообщать родителям, а он имеет право о них не говорить. Боги, ну вот как мне не заработать этот геморрой с ним, когда я хочу его заработать, ловя маньяка, от которого есть реальный вред?!

— Что ж, тогда доброй ночи. И с сокамерниками тебе лучше подружиться, — даю совет перед тем, как уйти.

Заявление тот горностай целиком переписал на этого разноглазого, добавив еще деталей, не смягчающих его мнимую вину. А имя его я узнал сразу, когда спросил напрямик тех лопоухих, когда выпускал наутро в свободный бег. Шинигами. Впечатляющее, ничего не скажешь. И все те два дня, что пришлось потратить на предварительную подготовку бумаг на него, я продолжал искать способ, как избавиться от этого ненужного дела и заняться нужным.

И на третий день этот способ нашел меня сам — и самым неожиданным образом.

Ранним утром к моему столу подлетел только что пришедший Сансаку, сбрасывая хвостом со стола напротив стопку бумаг, но не обращая на это никакого внимания. Я же беззаботно дрых на своих папках, а потому его появление вырвало меня из пелены сна.

— Инспектор!..

— Я тебе хвост отгрызу… мне мой бывший минет делал… так обалденно, я уже собирался ему вставлять… — рыча, отлипаю от картона и поднимаю уничтожающий взгляд, собираясь устроить местную демонстрацию поговорки «как кошка с собакой».

Он, икнув, попятился:

— Погоди, инспектор, дай сначала все объяснить! — и, едва я состроил мину, мол, слушаю, сходу заявил: — В предварительном заключении омега сидит!

Он что, валерианы налакался или перенюхал кошачьей мяты?

— Не пори мне чушь. Видать, наш благовонный в тех помещениях зачем-то ошивался, вот и наследил!

— Запах другой, и я проверил — действительно, пусть и слабый, но со стороны камер идет. Притом, и у меня, и у дежурного есть железное доказательство! — по блеску его глаз уже могу судить, что какой ход конем не сделаю — все равно будет мне шах и мат.

— И что за доказательство? — и впрямь, интересно, как мы пусть и не течное, но приметное создание умудрились в общую запихнуть?

— Его изнасиловали прямиком в камере. Поэтому не будь гадом, а помоги мне его оттуда вытащить. А то альфы там хотя и подранные, но глядят больно бешено…

Черт, ну какого хера такая канитель каждый год?!

А дело случилось в той самой памятной камере, из которой я все еще надеюсь пинками под зад на свободу вытурить одного разноглазого шпану. На то, чтобы перевозбужденных соседей позатыкать, понадобилось время, и сколько ни щелкал я выключателем, свет в погромленной каморке не загорался, а сколько ни говорил ее обитателям оттащить этого несчастного в изорванной одежде и с подранными боками и спиной, двое других и не шелохнулись. Вот же говнюки безнравственные…

Открыв дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, говорю Сансаку шепотом:

— Будь готов быстро его вытягивать, если мне придется их на себя отвлекать. Потом вдвоем этих скрутим…

Но, к счастью, мне позволили вытащить полосатого бедолагу в коридор, скулящего и хрипло ругающегося от боли. И пока Сансаку ушел к дежурному за аптечкой, я навострил первую пару наручников и вернулся в камеру, сразу занявшись хонориком, который расположился ближе к двери:

— Медленно, без резких движений, поднялся — и руки вперед. Живо, — и не скрою, что вся ситуация понемногу бесила моего внутреннего зверя.

— Не могу, начальник, — помотал тот низко опущенной головой.

— Поднялся, я сказал! — схватив его за плечо, насильно поднял.

И очень даже зря, потому как от этого у него открылось кровотечение от рваной раны на животе. Вот теперь ясно, что эта красная лужа от него.

— Едрить за ногу! — бросив в сердцах, я тут же прижал уже пропитанную насквозь кровью тряпку плотнее. — Обопрись на меня!

Оставлена рана явно не кошачьей, а псовой ладонью — и явно специально, случайно ведь не будешь ковырять дырку до кишков. Но оказалось все не так серьезно, как почудилось мне поначалу, а потому Сансаку, убедившись, что жизни шифрованного омеги, потерявшего сознание, ничего не грозит, занялся хонориком.

А мне же хотелось сказать пару ласковых тому разноглазому шпане, что бесстрашно буравил меня глазами из своего угла, сияющий ссадинами и синяками местами. Мне было необходимо хоть что-то сделать, чтобы успокоиться, потому что ответственность за произошедшее полностью лежит на мне. Во-первых, я упустил то, что этот поджарый полосатый сородич пятнистого оболтуса совсем другого пола, чем есть. Во-вторых и в-третьих, в мою ночевку на работе произошла вся эта потасовка с кровавыми последствиями, за которые мне придется отвечать перед начальством, у которого сегодня выходной.

И если в первом кот сам виноват, что скрыл свою половую принадлежность, то во всем остальном вина целиком на мне. Дежурный вообще в другой части здания обитает, он имел право ничего не слышать.

Притом, я, пусть и преследую прагматические интересы, рву задницу и заплетаю извилины, чтобы его отмазать от тюрьмы, а он, тварь неблагодарная, подкладывает мне такую свинью!

— Медленно, без резких движений, поднялся, руки вперед, — повторил я стандартную фразу, чувствуя, как густой запах свежей крови добавляет красок к подступающей ярости.

И хотя он беспрекословно выполнил мои требования, уже через секунду после того, как защелкнулись наручники, фиксируя его руки за спиной, мое самообладание рухнуло…

Прихожу в себя только тогда, когда меня оттаскивает в сторону Сансаку и орет в ухо:

— Инспектор, ты что творишь?!

Пусти, я имею право злиться на этого мелкого сучьего ублюдка! И перегрызть ему глотку!

— Он — омега! Он, не кот!!!

А вот это — как ледяная вода, отрезвило не хуже окунания. Мое тело застыло, и от неверия не знаю, куда деваться.

— Чего? — как дебил, пялюсь на этого шпану, оседающего на колени и сплевывающего кровь из разбитой щеки.

Оболтус не спешит меня отпускать:

— У того на члене шипы покруче моих, и в заду никакой течки!

— Но от него же… шмонит…

— От него тоже шмонит! Их сокамерник подтвердил, что он защищался!

Так что это получается? Течный омега одному альфе дырку в животе сделал, а второго изнасиловал? Он что, дикий совсем?!

Хотя вопрос неуместный. Волосы серые, уши и хвост волчьи, глаза только лаячьи — типичный волкособ. Скептицизм все равно не покидает, а потому, сбросив с себя хватку, я подхожу нему и тщательно принюхиваюсь, ловя на себе взгляд, выражающий подозрительность и грозное предостережение.

Характерный для пола запах слабый, но благоухание только начавшейся течки посильнее, а потому выдавало с головой и ушами. Мне сразу стало не по себе и ужасно стыдно, что я на него набросился вот так:

— Партизан, черт подери… Что ж ты так?.. — и признаю, растерянность тоже в наличии.

— Инспектор, делать что будем? — спрашивает Сансаку в спину. — Скоро придут остальные, и будет скандал…

— Поговори с дежурным — пусть скажет, что эти двое между собой поцапались и полюбились. И им самим тоже скажи, чтобы молчали о правде. Да и кто захочет признать, что его отделал омега… — добавляю с усмешкой, еще находясь под ощущением, будто сплю и брежу.

Никогда бы не подумал, что лично столкнусь с таким явлением, как слабый пол, умеющий опустить сильный. Думал, в лесах и степях только такое и осталось…

Сам же я, сняв с этого разноглазого наручники, уже хотел поднять его на руки, как получил под дых коленом. Сансаку, опешив, уже собрался его обратно скрутить, но я останавливаю:

— Нет, он прав! — поднявшись, не сдерживаю кашель. — Око за око…

Единственное, что я мог сделать — это отвести его в душевую, дать аптечку и, откопав в своем шкафчике майку на замену его порванной в клочья футболке, дать ему средство для подавления запаха. А раз течка уже началась, то препараты уже ничем не помогут.

— Выкладывай теперь, почему ты мне ничего не сказал? — присел я на край своего стола, скрестив руки и глядя предельно серьезно.

Он же, с полотенцем на шее вольготно устроившись на моем стуле, флегматично запил капсулу моей же минералкой:

— А ты и не спрашивал.

— Тебе на себя наплевать?! Повезло, что тебе удалось с ними совладать! А если бы!!!

— А если бы, а если бы… — передразнил, перебивая и глядя исподлобья мне в глаза. — Выиграл я, так не делай трагедию из того, чего не было.

Во мне от возмущения все закипело:

— Шинигами, я же о тебе беспокоюсь! Я, если бы ты сразу сказал, что омега, уже два дня, как на свободу тебя выпнул!

— Выпнешь — и останешься без уха, которое висит… нет, которое стоит… — делая вид, что колеблется, скривил он рот набок. — А, вообще без ушей останешься, — и прищурился резко: — И кто из этих дворняг раскололся?

— А то, что я знаю твое имя, тебе чем-то вредит? — ишь ты, какой смелый, думаю.

— Нет, но мне неприятно, что ты знаешь мое имя, когда я твоего не…

— Шинджи. Я тоже рад знакомству, — подарив ему самую добрую улыбку, на какую был способен, я решил поговорить о деле. — И прости, правда, что я на тебя набросился. Если бы знал, что ты…

— Не парься, начальник, око за око… — опять не дал договорить, лукаво усмехнувшись и приклеив к разбитому уголку рта пластырь.

Типичный молодой альфа по поведению и внешности, плюс синяки и ссадины. А от запаха мне нежничать с ним хочется. Ох, уж этот период, в обычное время я бы его никак бы не заприметил — привык, что омега и ведет себя соответственно, а не строит из себя крутого перца.

— Тебе противен собственный пол, поэтому ты всячески его скрываешь? — предположил, наблюдая за его реакцией. — Не хочешь, чтобы друзья к тебе относились предвзято?

Он посмотрел на меня, как на полного идиота или кого похуже:

— В своем поле я не вижу ничего зазорного. И колеса с прочим глотаю потому, что меня бесит, что думают: раз омега — значит, слабак, и нагнуть ничего не стоит. Да, меня охеренно бесит предвзятость тех, кто меня впервые видит. Вот как эти: шли по одному, а вот если бы между собой объединились, я ничего не смог бы поделать, — произнес будничным тоном. — И Рей с Сином знают обо мне. Но я доминант — а потому они ползают и скулят.

Ненадолго повисает молчание.

— До чего же ты одинокий, — вырвалось у меня со вздохом. — С такими взглядами на тех, кто окружает тебя, ты и свою пару проморгаешь.

Шинигами только рассмеялся:

— Да кто адекватный согласится иметь со мной дело? Не ты же, вер??? — но, осекшись, вдруг подскочил, втягивая ноздрями воздух жадно.

Поначалу я не понял, в чем дело, но, проследив за направлением его ставшего жутко плотоядным взгляда, понял, что он пустил слюну на секретаря начальника — того еще сиамца. Который, заметив внимание к своей персоне, с перманентным выражением на лице «нужны вы мне все больно» неторопливо скрылся в кабинете.

— Тебе сейчас необязательно играть роль, — сказал ему снисходительно, перехватив взгляд такой, будто совершил страшный грех.

— Из-за этого хорька, которому ты течную жопу готов был лизать, у меня жуткое обострение половой охоты. А она у меня и к омегам, как бы тошно для тебя это ни звучало.

Удивился ли я? Да. Но этот малый удивляет с самого раннего утра, так что подобная мелочь не так уж и шокирует. И приступа тошноты, к его сожалению, не вызывает.

Притом, когда он наконец помылся и приглушил этот призывающий к размножению запах, у меня странное ощущение и подозрительное желание… Нужно проверить, только метод в таком случае экстремальный.

— Шинигами, да ты просто идеален! Выходи за меня, а?

Секунда замешательства — и, как я и рассчитывал, волкособ схватил меня за грудки, рыча от возмущения. От меня же требовалось просто воспользоваться своим преимуществом в весе, упав на пол спиной, и опрокинуть его на себя. Закономерно он сел на моем поясе — и в тот же момент нас обоих точно электрическим током пробрало. Тесный контакт наших тел подтвердил мою смелую догадку.

Мы действительно пара. И судя по тому, как он замер, до него это тоже дошло.

Осторожно и медленно, чтобы не спугнуть, я привстал на локте, кладя правую ладонь ему на бок головы и теребя всклокоченные влажные волосы. Прикрыл глаза и прижал плотнее своей ладонью — похоже, нравится…

…Но через мгновение грубо оторвал ею же и впился клыками мне в запястье со смачным хрустом сустава от такого давления. Я взвыл, сбрасывая его с себя:

— Сволочь, чтоб тебя! Ты что вытворяешь?!

Шинигами, поднявшись на ноги и отряхнув джинсы, холодным тоном ответил, слизывая с зубов мою кровь:

— То, что мы истинная пара, еще не означает, что ты можешь делать, что вздумается, овчар недоделанный.

В лицо мне полетело полотенце. Но от удара в пах я все равно увернуться успел, слава богам — а то стерильным остаться жуть как неохота…

С прохождением медицинского осмотра и получением справки, отмазывающей Шинигами от тюрьмы, проблем не возникло никаких. Омегу ведь обвинить в насильственных действиях сексуального характера можно только при наличии и доказательстве факта самого акта с таким же омегой или же альфой — но, опять же, в принимающей роли.

А в голове моей попеременно пели соловьи и крякали утки. Потому что, с одной стороны, мне удалось добиться цели и оставить теплое местечко в тюрьме для кого-то стоящего, а с другой — моя пара оказалась слишком колоритной. Гармонично сложенный и привлекательный для меня омега, несмотря на почти не уступающий моему рост и шрамы не только на лице, но и на теле. И с ним у меня больше общего, чем со всеми моими бывшими, вместе взятыми.

Но его зубы, недобрый взгляд и интонации голоса вопят мне о том, чтобы я держался подальше и не шел поперек.

И уже одно долгое созерцание пятой точки нашего врача-омеги демонстрирует мне то, что этот волкособ скорее плюнет на отсутствие у него течки и зажмет его, чем подпустит к себе меня.

Молчу про несносный характер и вызывающее поведение.

А про то, что я старше его на двенадцать лет, молчу тем более. Мне до этого дня даже в голову не приходило зариться на мальчишек, а таких — и подавно!

— Тебе что-нибудь известно о маньяке, орудующем в вашем районе? — решил его расспросить, пока он поглощает наваристый суп из столовой.

— На дело выходит ночью, между полуночью и пятью утра. Убивает не только местных, но и заезжих омег. Меченых и нет. Не насилует, но через задний проход делает из органов такую мешанину, что впору пирожки с ливером делать.

— Кстати, хочешь один? — надо же хоть как-то наладить с ним контакт, хоть через желудок.

Но, похоже, не видать мне этого — разные глаза обожгли льдом:

— Если хочешь — покупай. И сам же его жри.

— Шинигами, одним супом сыт не будешь, — «И как только на него хоть соблазнил, диву даюсь», — А тебе нужно хорошо питаться сейчас.

— Я не беременный, если не заметил, — посмотрел еще более холодно.

— Заметил, но все равно голодать нехорошо.

— Мнение это засунь себе в задницу.

— Тебе бы только засунуть, — посмеялся я. — Неужто так нравится быть сверху?

Он задумался, неторопливо жуя кусок мяса:

— С омегами это классно. А вот у альф там слишком сухо, сжато и воняет. Мозолей на члене мне только не хватало…

— Тогда зачем это сделал? — заинтересовался.

Волкособ, поколебавшись, все-таки ответил:

— Зол был слишком. Выпустить ему потроха, как я хотел первому, было бы слишком просто. И я хотел его унизить, защемить ему большие яйца…

— Ненавидишь альф?

Опешивший взгляд на меня в упор. Так я прав? В таком случае моя ситуация осложняется.

— Много чести — ненавидеть то, что думает только членом.

Эх, любит же он бить по больным точкам…

— Ну, знаешь… — цокнул языком и отвел уши назад, — лично я сейчас думаю, как тебя от этого маньяка защитить теперь.

— На кой это тебе сдалось?

Он что, правда, не понимает ничего? Или притворяется?

— Ты — моя пара, и я не хочу, чтобы твои внутренности превратились в начинку для пирожков. Да и просто боюсь за тебя.

— Лицемер, — рыкнул низко и резко отодвинул от себя тарелку с остатками бульона. — Вот поэтому я и пью таблетки. Как только ты узнал, кто я такой — сразу же стал расшаркиваться и воркования разводить!

— Потому что хочу заслужить твое расположение, — повысил я немного голос, говоря на полном серьезе. — К вечеру придет ответ из министерства — и я официально тебя выпущу. И то, что я хочу тебе предложить, без доверия никак не обойдется.

Шинигами напрягся, подозрительно прищурившись и говоря низко:

— Опять руку, хвост и яйца предложишь?

— Это я предложу снова, когда буду уверен, что ты не захочешь меня придушить, — хмыкнув, опять посерьезнел. — Сезон закончится через две с половиной недели, и до этого мы, кровь из носу — должны словить маньяка. В прошлом он убил десятерых, в этом — уже четверых…

— Троих же… — дернул он бровью.

— Пока ты сидел, порешили сына мэра.

— Так и знал, что его кишкам недолго в брюхе валандаться, — на его лице тут же возникает злорадная усмешка.

Достался на мою долю конченный социопат.

— Поэтому нам и нужно его словить, пока время не упущено вконец.

— А мне какой резон с тобой сотрудничать? Только типа потому, что ты мне помог кадалашки избежать?

Я выдержал паузу, чтобы до него дошло наверняка в полной мере:

— Мэр официально заявил, что если к концу сезона не отрубим ему голову — район зачистят под ноль.

Шинигами замер, ища на моем лице хоть малейшие признаки лжи. Но я не лгал. Всех, кто причислен к этому району, расстреляют, как бешеную свору: и альф, и омег, а детей до шестнадцати сдадут в приюты. Беременные омеги будут иметь право на помилование, но вряд ли кто станет тщательно это соблюдать и посылать их за справками в больницу. Я же и весь участок лишимся работы здесь на ближайшие лет десять.

То есть, все будет очень плохо.

— А я не собираюсь тебя хоронить, едва найдя, — подвел черту, ожидая его ответа.

Хотя что может ответить дикарь, которому дорога своя жизнь и, уверен, жизни тех двоих лопоухих…

— А теперь объясни еще раз, мент позорный: почему я должен жить в твоей халупе?

Я даже предпоследнего бывшего к себе не приводил, а этот шпана еще и нос воротит.

— Одну из жертв преступник силком вытащил из дома, — отвечаю терпеливо, наблюдая, с каким отмороженным видом волкособ отмерил шагами коридор от стенки до двери в туалет. — И хотя на тебе роль живца, я не собираюсь оставлять тебя без присмотра больше, чем на пару часов. Хочешь к друзьям заглянуть?

— Друзей у меня нет. А Рей с Сином пусть еще свободным воздухом подышат, пока я их не кастрировал…

— То есть, они только рады тому, что тебя в тюрьму собирались засадить? — я опешил.

— Не, — хохотнул отрывисто Шинигами, — они знают, что если я не трахнул того хорька — а я его не трахнул, — то обвинения с меня снимут, — и, наконец остановившись, пронзил меня таким взглядом, что чуть рефлекторно не вырвалось «прости». — Ты здесь что, трупы хранишь?

«Какие трупы?!» — остолбенев, растерянно бормочу:

— Нет, я здесь живу…

— Но тут явно кто-то сдох! — фыркнув, потер брезгливо нос. — Потому что запах дерьмовый!

Не отрицаю, бардак… ну, небольшой беспорядок начинается уже в коридоре, а на кухне и в умывальнике пирамиды… невысокие совсем… грязной посуды. Одежду не помешало бы проветрить, да, как и постирать большинство из нее, но не стоит же из этого делать катастрофу…

— Я… — стыдясь, все-таки пытаюсь оправдаться, — мусор всего лишь давно не выносил. От него и запах.

— От запаха твоего мусора вот кто-то и подох мученически! — проворчал, на кухне беззастенчиво смахивая на пол половину посуды со стола и даже не водя бровью, когда та разбилась вдребезги.

Все оставшиеся до полного наступления темноты три часа окна в моей квартире были распахнуты настежь. Половину личных вещей в комнате мне удалось уберечь от мусорного ведра, пакета и просто полета из окна. Никогда в таких масштабах я не мыл посуду и не стирал… и никогда надо мной надсмотрщиком еще не стоял типичный представитель уличной шпаны.

Зато ужин у меня за долгие годы впервые не покупной с доставкой и не быстрого приготовления на кипятке. С разводом пыли на носу Шинигами метко пшикнул из баллончика на таракана, поползшего к холодильнику — и тот через миг упокоился кверху лапами.

— Но я удивлен, что блохами тут не пахнет. Этим шестеркам только забудь напомнить спреем полы побрызгать — и они даже на лампочку в толчке запрыгивают.

По лицу вижу, насколько скатилось его мнение обо мне. Вот не умею я быть домохозяином элементарно, не умею. И постоянно ночую на работе, мне некогда.

— У нас их травят регулярно, поэтому и нет. Да и как я буду смотреться, если они по мне будут прыгать, как по бездомному какому? — говорю без задних мыслей — и настораживаюсь невольно — мало ли, какова его жизнь была или есть.

Впрочем, коли он с такой яростью кинулся шерстить мой беспорядок и упомянул про лампочку в туалете, то какой-то дом у него имеется явно. Шинигами, оттерев след с носа, наткнулся на мой изучающий взгляд:

— Чего глазеешь? Доедай скорее — и марш ловить твоего маньяка.

И гаденько скребется в груди сомнение.

— Шинигами… может, не надо тебе все-таки? — таки озвучиваю его. — Мы пара, и если у тебя будут от меня щенки, убить тебя не смогут. А тех двоих я найду, где спрятать, пока все не уляжется.

Почему я послушался начальника и предложил ему быть приманкой, если сейчас хочу сделать все наоборот?

— Так, что-то я не понял, — голос низким совсем стал — ой, не к добру я в откровенность поперся, — ты мне сейчас что, ноги перед тобой раздвинуть сказал?

Вот как его заставить рационально мыслить и одновременно не вывести из себя? Нет у меня опыта общения с дикарями — тем более, такими вспыльчивыми.

— А тебе хочется помереть молодым только потому, что мэр не уследил за ублюдком?

Он, резко встав и схватив рядом висящую двузубую вилку для стейков, со всего размаху всадил ее перед моим носом в стол, сквозь остатки моего ужина и тарелку, разлетевшуюся кусками. Но, как ни печально для этого шпаны, меня это не напугало. Медленно поднимаю взгляд на лицо, сталкиваясь с волной небывалого гнева и серьезной угрозы: «Да, Шини, ты наполовину волк. Но ты еще молодняк».

Уметь воспользоваться эффектом неожиданности — то, чему я научился еще в начале своей службы при отсутствии бугров мышц под кожей. Более крупный противник не ожидает спеси. Этим пользуемся мы оба. Однако, опыт на моей стороне.

Опять хватаю, но уже не сам падая навзничь, а укладывая его. На стол, подминая под себя. Пинок коленом в живот и укус в плечо большого эффекта не произвели — лишь фиксирую его за горло правым локтем, не обращая внимания на засаднивший утренний укус на запястье. Шпана рычит. И смотрит уничтожительно.

— Это было лишь предложение. И ты вправе от него отказаться, — говорю, наклоняясь низко и смотря в глаза. — Не хочу тебя потерять. Всего лишь.

Он замер, не оказывая больше сопротивления и ожидая моих действий. И молча. За день манящий запах от него снова стал ярок, вгоняя в водоворот не самых невинных мыслей. И это в отношении него-то? Мда, дожил ты, Шинджи — уже шпану зажимаешь…

— Дурной, — вырывается из моей груди вздох, и я наклоняюсь ниже, угрожая поцелуем — но лишь касаясь губами закрытого густой челкой лба и шепчу еще тише с самоиронией: — И за какие, интересно, прегрешения ты мне такой достался?..

Вот уже неделю по ночам Шинигами прогуливается по улицам, привлекая к себе внимание кого угодно, только не нужного нам маньяка. А, может, и привлек, только надавал ему по шее и прочим частям тела.

И я наверняка получу тоже, если попробую к нему приблизиться дальше и сделать больше, чем он мне позволяет сам. Либо ему течка реально не бьет в голову, в отличие от меня, либо к альфам он холоднее айсберга. Потому как бывшие в сезон размножения только рады были моим заигрываниям — едва не забивали на работу: что мою, что свою. А этот…

Он хоть понимает, что из-за своего упрямства может попасть под расстрел? Нет, я не опускаю руки раньше времени, просто стараюсь быть реалистом! И не хочу допускать слишком высокий процент вероятности, что его убьют на моих глазах!

Раз он — моя пара, я должен дорожить им, ценить его… любить, наконец? Только вот нужно ему это, как… клещ в причинном месте.

За окном занимается рассвет, а у меня бессонница. Не, ну а какой сон может быть, когда прямо в моей гостиной, на моем разложенном диване спит течный омега?! И душ до такой степени не мера, что перестал действовать уже со второй ночи! Боги, за что мне послано это испытание?!

Проворочавшись в кровати продолжительное время и в итоге едва не свалившись на пол, я прокрался на кухню в надежде хоть минералкой из холодильника себя остудить. Но куда уж там…

— Проклятый шпана… — проворчав, прихватил бутылку с собой, чтобы не бегать, как в прихожей отметил однозначный запах.

Сперма. И пахнут ею салфетки в мусорке. Я свои порочные мысли утихомириваю в ванной, поэтому это никак не может быть результатом моего перевозбуждения. Притом, запах у нее слишком звериный и специфический.

Шинигами, без вариантов.

Значит, все-таки не фригидный… Уголок рта дергается от напрашивающегося смеха: одновременно нервного и победного, а я сам крадусь уже в гостиную, чтобы лично улицезреть этого ломаку — и потерять всякое желание его будить и препирать в угол, мол, хочешь ты меня, коль мастурбируешь в моей квартире…

Волкособ лежит спиной ко мне, на самом краешке, как можно дальше, свернувшись в комок, поджимая голые ноги к груди и иногда дергая левой, что когти, цепляясь за простынь, скрежещут. Взлохмаченный серый с черным хвост также в движении, как и аккуратные острые уши с густой белой опушкой — в особенности то, что цело. Что-то снится. Мне любопытно — потому и подхожу поближе, немного обходя и замечая, что его лицо морщится и искажается от обилия явно не самых положительных эмоций. И теперь уже уйти я никак не могу.

«Осторожно подобраться, лечь и пододвинуться со спины, — произношу мысленно порядок действий по мере того, как их выполняю, — и не думать о сексе, чтобы не лишиться самого драгоценного! И самое главное — не разбудить!».

Запах течки бьет по мозгу, и инстинкт твердит, чтобы я удовлетворил себя, свое желание, подмял этого строптивца под себя, не слушал его возражений, угроз и отговорок, а сделал его своим и поставил постоянную метку. Только знание, что он не дастся, а потом элементарно не станет и крупицы доверия питать, отрезвляло. Поэтому я, обождав немного и обретя рассудок, обнял его за пояс, протиснув руку в средоточие его сжатого комка. Неужели его воистину кошмар посетил? Попытаться успокоить, что ли?

— Тшш, — шепчу ему прямо в ухо, в котором три разномастные серьги, — это просто сон…

Спустя несколько минут его тело постепенно расслабляется, гримаса пропадает. Похоже, его подсознание все-таки признает меня. То же самое в отношении моего к нему: сонливость дала о себе знать, и я зеваю, чувствуя, как веки слипаются. Хватает только на то, чтобы уткнуться носом в пахнущие моим шампунем волосы и неразборчиво назвать его шпаной…

Утро вышло добрым — если можно добрым считать то, что разбудили меня безжалостные когти, увлеченно полосующие мое левое предплечье — да как можно глубже. И взгляд на меня через плечо разноглазого волкособа не предвещал ничего хорошего. И дабы не дожидаться обвиняющих вопросов и более вероятного прямого нападения, я сходу сказал, слизнув выступившие из царапин капли крови:

— Что поделать, до безумия хочу тебя. Так, что вот, только рядом с тобой заснул, — а отделаться от глупой улыбки не получается.

Он смотрел пристально и уничтожающе, так что на помилование я не надеялся. Но казнь, похоже, временно откладывалась:

— Продержался неделю. Впечатляет, — усмехнувшись, потянулся до щелчка суставов и сел на краю кровати, почесывая скакательный сустав. — А последней каплей стали обдроченные салфетки.

Почему-то комом в горле встал стыд. Значит, он так меня проверял? Ну все, таблетки подменю — и оприходую!..

Минуточку…

— Который час? — задав риторический вопрос, уже в прихожей взял телефон и, глядя на время, я ощутил, как выступает нервный пот на лопатках. — Опоздал… на два часа…

Начальник устроил знатный разнос в своем кабинете. Его секретарь стоял рядом и благоухал в своих джинсах на бедрах, по-прежнему не меченый. Мне же впервые в жизни было паршиво от этого, потому что я и так пропах, пока спал, так еще и это масло в пламя моей озабоченности. О, боги, смилуйтесь над грешным мною, молю!

В качестве наказания на меня свалили кучу бумажной работы, отчего к вечеру я был готов выть на фонари и помирать с тоски. Особенно потому, что Шинигами удрал у меня из-под носа: минуту назад маячил на диване у стенки, пожираемый глазами Сансаку, а тут — и след простыл, а кошак пятнистый валяется оглушенным под своим столом. И где теперь его искать?!

Ловлю на живца сегодня отменили за нехваткой кадров из-за разбора потасовки в одном из подпольных ночных клубов. Хоть тут он меня не кинул — если собирается вообще возвращаться.

И почему у меня чувство, что он все-таки не вернется?

Вот и брел я еще светлым вечером до своей хибары — и, как учуял знакомую течку, так и захотелось кого-нибудь удавить со злости: что я буду делать в провонявшей им насквозь квартире?! Мимо меня пробежал тучный барсук, неосторожно задевший плечом, и так захотелось завязать с ним потасовку…

Но каково же было мое удивление, когда у подъезда я наткнулся глазами на поджарого разноглазого шпану в компании своих дру… шестерок, как он их называет. О чем-то с серьезными лицами переговаривались, а когда заметили меня, псы недовольно поморщились, а их вожак отлип от стены, дожидаясь, пока я подойду:

— Ты не знал, инспектор Шинджи, что маньяк убивает омег, сделавших недавно аборт?

Я прямо встал, поначалу не понимая, о чем речь — потому как ожидал очередной колкости или грубости, — но когда сообразил, помотал отрицательно головой:

— Если бы я знал, то сказал бы тебе в первую очередь.

Это экспертам нашим надо холки намылить за то, что упустили такой важный фактор еще в прошлый раз? Получается, что вот она — заветная связь между жертвами, а эти олухи не могли даже подобного выяснить?! Хотя не будь мешанины ошметков в брюхе — наверняка бы выяснили…

Серый из лопоухих сплюнул в сторону, получив пинок в голень от волкособа, а пестрый-конопатый явно не удержал язык за зубами:

— Начальник, ты с чего это нашего босса впутал быть сыром в твоей мышеловке? — и замер, когда под ребро ему уткнулся ножик-бабочка.

— Син, притухни, — скомандовал коротко Шинигами и, когда тот согласно закивал, убрал холодное оружие обратно.

Да уж, жесткое воспитание и железная дисциплина.

— Может, зайдете, раз пришли? — решил предложить, хотя со стороны, знаю, выглядит неказисто: полицейский, приглашающий в дом еще не заматеревший бандитский контингент.

Лопоухие, по глазам заметил, были очень даже не прочь, даже хвостами помахали, но волкособ отрезал глуховатым тоном:

— Им уже пора, — и бросил на них взгляд, красноречиво сказавший: «с глаз долой».

Те скулить не стали и торопливо попрощались. Я же, когда мы вдвоем поднялись, и во мне явственно заговорил голод, решил покопаться в холодильнике, ворча, потому как накипело:

— Таким образом, отталкивая от себя тех, кто тебя принимает таким, какой ты есть, ты вскоре останешься один. Пустоголовый молокосос…

И едва успел отпрянуть, чтобы мою голову не зажало дверцей. Он, стоя рядом и подергивая левой щекой, фыркнул насмешливо:

— Мне память изменяет, или ты этого «пустоголового молокососа» еще утром хотел, а сейчас опять высокомерничаешь?

— Хочу и сейчас, — цокнул языком, убрав упавшие на лицо свои прямые волосы. — И это мои проблемы.

— По-твоему, я так легко дамся тому, у кого из шкафа выгреб альбома три с фотками его бывших? — глухо рыкнул под конец.

— Шинигами, я хоть и собака, но я не такой кобель, каким ты меня рисуешь, — вырвался у меня из груди тяжелый вздох, — но словом переубеждать тебя слишком тяжело.

Шпана, глядя мне в глаза из-под своей нуждающейся в ножницах челки, прищурился, скрестив руки на груди:

— А ты даже не пробовал.

Это меня уже разозлило. Чего он добивается?!

— Потому что, в отличие от тебя, я сегодня на работе пахал, а не продавливал диван! — скрипнув зубами, резко раскрыл холодильник снова. — Иди-ка ты… в душ. Я не железный! — «А еще я голодный».

— Хочешь, чтобы я дал тебе шанс?

Что-то ухватив и жуя, выпрямился и глянул на него косо:

— Хочу, само собой.

— Знаешь недостроенную высотку в центре района?

— Это где шайку контрабандиста-пантеры расстреляли в прошлом году? Знаю, — только к чему этот вопрос, без понятия.

Волкособ, оттянув уголок рта, но глядя больно серьезно, снял с крючка-магнита на холодильнике флажок в красно-белую полоску и, приладив к той самой двузубой вилке, достал из заднего кармана своих подраных джинсов петарды с длинными фитилями:

— Предлагаю соревнование: кто первым заполучит флажок. Поставим на последнем этаже высотки, под ним зажжем вот это, — взвесил в руке петарды, — фитиля хватит на десять минут, в течение которых один из нас должен завладеть флажком. Не успел никто — взрыв, флажок падает, и начинаем новый раунд. Сколько петард — столько и раундов. Никто не победил, а петарды закончились — я остаюсь при своем, и ты затыкаешься. Победишь ты — получишь свое…

— А если ты? — меня заинтересовало и соблазнило его предложение, ведь бегать я всегда умел и на одышку не жалуюсь.

— А если я, ты, опять же, затыкаешься, и я остаюсь при своем. Но при этом ты делаешь клизму и прощаешься с девственностью своего зада. Потому что ты меня дохера и больше взбесил сегодня утром.

Двойной стимул для меня: сохранить целостность пятой точки и получить далеко не хрупенькое тело своей пары. Заманчиво… И, конечно, мне стало не до ужина.

Установкой заветного флажка занимался Шинигами, я же следил за ним украдкой — меня не обманешь честностью, подвох должен быть где-либо в каком угодно виде, ведь… это Шинигами! Но пока его не наблюдалось, даже в оборвыше-котенке, которому за деньгу и вкусность предложили поджечь заветный фитиль — ведь это я его выбирал. Но подозрения мои окрепли, когда этот волкособ остановился в тупике, из которого видно высотку, и сказал, что здесь будет старт, после чего свистнул, давая сигнал поджигать.

Просто даже неспешным бегом по этой полосе препятствий в виде заборов, старых авто, заваленных хламом переулков, вынужденными маршрутами по балконам и крышам, а потом восхождение с элементами скалолазания, до флажка за десять минут добраться по-любому можно.

Котенок тонко свистнул в ответ, подавая сигнал к старту — и я понял, в чем была вся соль, когда едва не навернулся носом в грязь от подножки.

— Ах, ты, говнюк полукровный! — вырвалось в сердцах — и я поспешил следом, уворачиваясь от мешка с мусором, брошенным прямо в лицо.

Значит, разрешено все, что не запрещено? И выведение противника из строя всеми возможными способами — в том числе. «Ну, ладно, ты сам напросился…» — подпрыгнув и оборвав чью-то бельевую веревку, я разом содрал с нее все прищепки и прочее, намотав на локоть — и после беготни, чтобы нагнать Шинигами и обрести достаточный простор для маневра, не совсем идеальным лассо прервал его бег, чтобы ненадолго вырваться вперед…

В первый и второй раунд мы не добрались и до середины высотки, как взрывалась петарда — и мы шли обратно, молча и тратя дыхание лишь на отдых. Но недаром говорят «третий раз — алмаз» — мне удалось его задержать так, что уже через пять минут после старта я миновал ту самую середину, где он меня нагнал и попытался скинуть. Паскуда, десять этажей бы летел до блинчика!

А на самом верху, на последнем рубеже, на меня набросился… кто бы вы думали? Нет, не котенок, преспокойно стрямкавший чебурек в сторонке, а тот серый лопоухий псин по имени Рей — и, заломав руки, собрался держать, пока ему не отдадут приказ отпустить.

Вот, значит, как… обмануть меня решил?..

Но не на того напал.

Резко попятившись, я вырубил первого лопоухого затылком об бетонную балку. Со вторым справиться было еще проще, потому как тело было свободно. Догнать легконогого омегу оказалось сложнее, но выполнимо: в считанных метрах, после продолжительной борьбы с трудом повалить наземь и, получив оглушающий удар по ушам, суметь приковать его к газовой трубе за руку припасенными на крайний случай наручниками. И сколько бы он ни рычал и ни рвался — а трубу выломал только тогда, когда флажок был у меня в руке.

На мгновение разные глаза на застывшем лице потухли, отчего уколола толстой иглой боль в груди слева. Не из-за совести. От обиды.

Оторвав этот треугольный кусок ткани с бахромкой от вилки, я быстро подошел к нему и, скрипнув невольно зубами, когда он отпрянул с широко открытыми глазами, бросил ему под ноги:

— Будем считать, что этого не было. Я не собираюсь потом чувствовать себя насильником. И того гада я поймаю сам. От тебя слишком много проблем, а пользы — никакой, — после чего, посмотрев коротко на приходящих в себя псов, пошел подальше отсюда: «Навещу-ка старого друга — авось, на скидку на свое пойло расщедрится на радостях».

— Стой! — окликнул громко Шинигами и, когда с моей стороны не последовало никакой реакции, почти выкрикнул: — Стой, я знаю, кто маньяк!

Опаньки! Ноги споткнулись на ровном месте, а глаза отметили, как оборвыш, испугавшись, ретировался.

— А почему тогда не сказал?! — я развернулся, ошарашенный подобной новостью — и лишь тогда подумал, что это может быть обманом.

Волкособ, вздохнув глубоко пару раз, кинул взгляд на своих приятелей, мотнув головой, таким образом подавая им знак уйти. И когда они скрылись, приблизился не совсем уверенно ко мне, протягивая правую руку, на которой болтался обломок трубы:

— Сними наручники, — и, оставшись без них, оценил подсыхающую кровь на густой короткой шерсти в районе запястья. — Его имя не даст тебе многого.

— Оно спасет жизни.

— А если это я? — спросил вдруг, подняв на меня пристальный прожигающий взгляд. — Что ты тогда будешь делать?

— Это не можешь быть ты, — и я в этом уверен почему-то.

— Как раз могу, — усмехнулся, махнув хвостом и приливом запаха заставив желать его еще больше. — С тем хорьком, к примеру, был мотив, и пока я сидел в обезьяннике, это по моему наущению могли сделать Рей и Син.

— Это кто-то важный для тебя, что ты так упрямишься? — предположил я, сам разглядывая его внимательней. — Родственник, брат? Может, кто-то из родителей?

Шинигами, отведя уши назад и прикрыв глаза, скосил взгляд в сторону:

— У меня нет братьев. Это вполне мог бы быть один из моих родителей, но это не он. Я бы не назвал тебе имя, даже если бы хотел.

Проклятый шпана. Надул, как профана.

— Тогда зачем сказал мне об этом? — почти прорычал, но ровным тоном. — Понравилось со мной в игры забавляться?

— Есть личные мотивы не говорить. Но не те, о которых ты думаешь. Мне нужно было тебя остановить, — последнее сказал глуше, потерев шею сбоку, словно стеснительный подросток. — Рано или поздно это случится со мной, и я это знаю…

— А еще ты боишься, — не удержался от того, чтобы не перебить, — хотя признался в этом только себе самому. И это можно понять, но почему ты меня-то избегаешь в этом отношении? — не выдержав, схватил за плечи и встряхнул хорошенько. — Кто тебя напугал в прошлом? Кто обидел, что ты так закрылся?! Я посажу его за решетку до конца дней!

Поморщившись и прорычав сквозь сжатые губы, он пробормотал, продолжая смотреть в сторону:

— Не меня обидели… и он подох давно, наверно… — и, переведя твердый взгляд на меня, добавил: — И мне действительно не стоит убегать. Уж куда лучше ты, истинная пара, чем кто-то еще, чьего имени я могу не знать…

— Ш… Шинигами, а не слишком ли ты торопишься? — пролепетал я бегло, уложенный на лопатки на разложенном диване и чувствуя, как мой шаловливый дружок приветственно начал пульсировать под определенной течной задницей.

Тот же, споро скинув с себя майку и хрустнув шеей, поерзал, еще больше меня доводя:

— А что тянуть резину?

Из груди моей вырвался тяжкий страдальческий стон:

— В тебе нет ни капли романтики! — и, пару секунд выдержав его пристальное созерцание, сел, приобнимая за пояс и самовольно целуя в губы.

Ожидая, что получу укус за губу или вовсе за язык, а то и царапины от когтей глубокие где-нибудь. Но он только потянул с ответом, глядя на меня из-под полуопущенных век, разжимая зубы еще немного, пропуская дальше, позволяя больше, но при этом пытаясь взять руководство и отвлекая расстегиванием моей рубашки. Никак не мог себе представить, что он сам будет меня раздевать, а не дожидаться моих действий с видом снизошедшего короля. Я опьянел от обострившегося запаха, от упоения, с которым он водил пальцами по коже спины под рубашкой, оставляя неглубокие царапины, и тяжело прерывисто задышав, когда мои зубы несильно сжались на его горле. Тело напряжено, но сопротивления нет.

— Значит, и тебе сезон ударил в голову все-таки… — прошептал я с как можно более добродушной иронией, избавляясь от рубашки и теснее прижимая его горячее тело к своему.

Честно, непривычно ощущать под ладонями не податливую мягкость, а сухую узловатость, но так по-особенному, трепетно и волнующе. Шинигами не ластился, не заигрывал и не предлагал себя в ответ на один лишь взгляд — он реально доверял, подпуская к себе, открывая себя. Доверял мне в кои-то веки, поверив, что мои желания — не обман с целью позабавиться.

Проклятье, я реально на нем помешался, перекроив свои мысли так, что никого другого в роли того, с кем я могу провести жизнь, не способен больше увидеть. Провести жизнь с диким зверем — даром, что таким лишь частично по крови, но воспитанием — всецело… я безумец.

Выпрямившись на коленях, он дал мне снять с себя джинсы и трусы, распуская хвост моих волос на темени и наматывая их на руку медленно, вцепляясь — и оттягивая голову назад, смотря сверху требовательно и облизываясь. Также облизнувшись, потому как понял, чего от меня хотят, я с усмешкой оценил размер уже заведенного достоинства — для омеги действительно достоинства, с которым даже некоторые альфы не ходят. Уж не извращенец ли я, в самом деле, если меня это еще больше завело? Также заводили меня шумные вздохи, мычание, полустоны, пока ласки ртом и игры языком и губами делали ему, бесспорно, приятно… и тихое рычание, с которым колени тесно сжали мои бедра в ответ на то, как под хвост между ягодиц проник мой палец и давлением на уже мокрое сжатое отверстие оценил приличную такую готовность к главному. А щекотка когтем явно добавила остроты, о чем сказала мелкая дрожь и легкий румянец стыда, который никто не в силах скрыть при всем желании.

Я, умилившись, перекатом уложил Шинигами на лопатки, опять целуя в губы, шею, плечи и поглаживая тело, уговаривая не напрягаться тихим шепотом, и оторвался только затем, чтобы избавиться от своих штанов и прочего. Его желание, чтобы с ним считались, чтобы его признавали, мне не так сложно выполнить, наблюдая за ним, видя ход его мыслей по глазам, в которых больше не было той закрытости, того нежелания пойти навстречу — поэтому мы на равных: обнажены, друг напротив друга, и опять от увлеченности наши клыки зацепились. Различия в возрасте? Да ну их, в трубу…

— Перевернись, — попросил я и, дождавшись, пока волкособ встанет на четвереньки, навис, оставляя засос у основания шеи и правой рукой опять поглаживая по телу от плеч до бедер, под конец лаская его член медленно и сам потираясь в сильном желании наконец войти.

И лишь тогда я шепнул ему прямо в ухо какую-то чушь, вызвав неожиданно бурную реакцию в виде шумного вздоха, гусиной кожи и подломившихся рук. Не какое-то там теребление, ни покусывание или облизывание, а проникновенный шепот… какая интересная слабость.

Чтобы заставить его тело расслабиться еще сильнее, стоило уделить внимание не только подушечками пальцев его аналу, но и языком — во всяком случае, в прошлом омеги просто таяли лишь за минуту такой игры, что войти в них получалось разом и безо всякого труда — настолько те текли. Шинигами снова зарычал, царапая простыни, но не зло или предостерегающе, а скорее, возбужденно, и его тело в действительности расслабилось в достаточно степени. И прогнувшаяся до такой степени спина, что безвольный хвост сам собой уходил в сторону, норовя вовсе на спину закинуться, показала, что дальше расслаблять и готовить просто некуда.

Будто чуя мои намерения, волкособ покосился через плечо неожиданно трезво:

— Ты ничего не забыл?

«Зараза…» — цокнув языком, достал припасенную заранее упаковочку презерватива и порвал зубами, сплюнув целлофан в сторону. Только тогда он удовлетворился и перебрал пальцы на сжатых складках ткани…

— Тихо, еще немного… — успокоил я его, продвигаясь до конца — и в унисон с ним облегченно выдыхая. — А я уже и забыл, какие девственники тугие…

Лучше бы я не говорил этого вслух, потому как мне едва не засветили локтем в челюсть.

— Молчи!

Эх, какая у него своеобразная манера смущаться, однако…

Негромкое поскрипывание многое повидавшего дивана и не заставившее себя ждать повторное расслабление привыкшего к процессу омеги увели меня обратно на дорогу соблазнения, пробуждая вожделение — новое, особенное, к нему, как к своей паре, части себя, того, с кем я всегда хотел встретиться. Потому что бесчисленные попытки завязать серьезные отношения и размолвки с тайными изменами максимум через год-полтора — потому что работа вытаскивала меня ночью, в праздники и особенно — в сезон размножения, проблемы с финансированием отдела лишали меня зарплаты на месяц, а то и два… эти попытки выматывали. Наконец, моя усталость и занятость сказывалась на том, чтобы уделять внимание, даже самое простое. И никто, ценящий себя, не был готов связывать свою судьбу с полицейским, у которого вся жизнь — в работе, которая и на работе наверняка закончится. Теплилась лишь надежда на пару — что он будет понимать, примет меня со всеми недостатками и пороками что меня самого, что моей работы. И что у нас будет семья.

Правда, как оказалось, и от меня требуется немалая отдача, чтобы все это было…

С заволоченными туманом глазами Шинигами поднялся на локте — и, вдруг ухватив за руку меня, произнес требовательно:

— Давай сильнее… что ты… как с фифой… — и сам сделал пару движений навстречу, закусив губу, чтобы приглушить стон.

Но сегодня задавать темп — моя прерогатива. Давлением на низ шеи уговорив опять лечь грудью на кровать, я воспользовался его слабостью к шепоту в ухо, переходя на некое воркование:

— Моя пара достойна ласкового обращения, — и, все-таки задвигавшись активней, но не бешено, как ему явно хотелось, удерживая от ответных толчков, крепче сжал пальцы на его боку.

«Шинигами, секс — это не только способ получить удовольствие и, по возможности, доставить его своему партнеру, — обратился к нему мысленно, обнимая за грудь и чувствуя кожей испарину на его спине, — это еще и способ показать свое отношение. А мое к тебе отношение — особенное…» — и, отклонившись назад и утягивая за собой, лег на спину, ловя вопросительный и несколько укоряющий взгляд левого голубого глаза:

— Не хочу тебя подавлять, красавчик, — а пару мгновений спустя не удержался от стона изумления и кайфа, когда он, выпустив мой член из себя практически полностью, сразу его вобрал обратно до основания. — Полегче… я же так кончу быстро…

Но в ответ получил только смешок — и повтор этого действия. Тогда я, не выдержав, вернул все по-прежнему, прижимая своим весом к дивану и доводя до предоргазменного состояния ласками на члене и стараясь каждым толчком делать ему как можно приятней.

Под конец темп перешел на почти безумный, потому как не вышло сдерживать себя до победного, и оба мы рычали от зашкалившего возбуждения — и с последними особо проникающими движениями я кончил, взвыв от экстаза и уткнувшись лбом между лопаток волкособа, который, мелко подрагивая от собственной разрядки, болезненно шипел от моего быстро наливающегося кровью узла в нем.

— Тихо-тихо… — пробормотал уговаривающе в темно-серые волосы, переводя дыхание и наблюдая, как его когти оставляют растяжки на постельном белье…

…И морально готовясь к взрыву: «Самое действенное — держать за руки, ногами он меня не достанет — не та поза. Только если он заметит, когда сцепка уже…».

— Эй, мент позорный… — начал на пониженных тонах Шинигами, медленно оглядываясь через плечо с ничего доброго не предвещающим взглядом, — или с моими внутренностями что-то не то… или… — дальнейшее не договорил, заменив красноречивым рычанием.

Наблюдательный — значит, есть шанс, что остынет к тому моменту, когда мы расцепимся. Я, достав из-под подушки кругляшок неиспользованного презерватива и бросив на пол, постарался не выглядеть слишком довольным:

— Око за око, зуб за зуб. Ты обманул меня — я обманул тебя…

— Это слишком! — рванулся вверх, пытаясь перевернуться, но у меня получилось сдержать. — Не тебе жить с этим, ублюдок!

В борьбе и препирательстве мы завалились набок, и мне стоило немалых усилий терпеть полосование рук и бедер, пока держал одной рукой за пояс, а другой — за грудь, прижимая к себе.

— Угомонись, я для твоего же блага!!!

— Моего же блага?!! — взор заполыхал гневом и желанием порвать меня на кусочки. — Все вы, гребаные альфы, задолбали уже своей философией, что омега обязан быть беременным! И чтоб обязательно от вас! — и, вдруг прищурившись и щелкнув зубами, волкособ приподнял левую ногу вверх, ныряя под нее левой рукой и сразу натыкаясь когтями на мои яйца.

На спине выступил нервный пот, и я в панике перехватил его руку, не давая устроить мне кровопускание через разрез у основания члена:

— Шинигами, стой, Шини! Я не брошу тебя со щенками! Я давно хочу семью… — но, по глазам поняв, что мне нифига не верят, был вынужден признаться: — Люблю я тебя, блин!

И не солгал. Достаточно уже пожил, чтобы понимать, что ничем другим эти мучительные чувства быть не могут. Взгляд его, застыв ошарашено сначала, потеплел — и омега, убрав угрожающую не только моей потенции, но даже жизни, руку, наконец лег расслабленно, отвернув голову:

— Если не возьмешь на себя ответственность, я тебя прикончу… понял? Мне до лампочки, мой ты истинный или того хорька, я тебя не прощу.

Вот же горе мое луковое… опять не верит. Хотя логично. Но я не мог упустить шанс, который он мне наверняка второй раз бы не представил. Я, поцеловав его в тыл шеи, выдохнул в волосы:

— Шинигами, мне уже тридцать. И мне надоело засыпать в одиночестве после того, как новый бывший скажет: «Прости, но так будет лучше», — и уйдет к тому, кто и внимание уделит сколько угодно, и побалует… До конца своих дней многие полицейские остаются одиноки.

— Не надо было такую работу выбирать, — проворчал, поерзав и цокнув языком, когда понял, что разъединиться еще долго не получится. — А меня ты своим вниманием уже достал.

Вырвался смех — у кого-то противоположное мнение насчет меня, новость!

— Ни я, ни мой отец-омега вообще не в курсе, кто в меня влил свою кровь. И повторять мне эту историю совсем не хочется…

— Я же сказал, что не оставлю. И еще раз замуж позову. Мне все равно, что ты такой… зато будет, с кем подрочить на досуге на одни эротические журналы… — опять посмеялся.

Но волкособ только вздохнул, помотав сокрушенно головой:

— Ты меня не знаешь.

— Узнаю.

— Так знай, что мне семнадцать, и ты прямо сейчас докатился до уголовщины! — бросил, наконец одарив пусть и косым, но взглядом, в котором плясали бесенята.

Скрипнув зубами раздосадовано от чувства собственной порочности — ведь, раз так, то только что мне «повезло» совратить несовершеннолетнего, — я укусил ощутимо его в затылок и тут же отпустил:

— Ты сам виноват. И все было добровольно, так что никакая не уголовщина!

Шинигами, потерев место укуса, снова отвернулся:

— Тц, зараза…

Не стоило бы забывать про ужин, хотя… да ну его, завтра отъемся. И его откормлю…

В свете последних сведений, подкинутых мне моей парой, идея с приманкой стала провальной. Чему я был только рад — тем более, что через неделю запах течки у него стал слабее, яснее ясного говоря о том, что я таки хорошо и не зря постарался в тот раз. Конечно, еще дважды он меня к себе подпустил, но зорко следил, чтобы я воспользовался презервативами. И до последнего — по глазам видел, — надеялся, что его пронесло, да и оба лопоухих в унисон испуганно утверждали, что в нем ничего не изменилось. А сам он в собственном запахе не больно и смыслит, потому как каждый для самого себя пахнет одинаково с поправкой на сезон.

Вот и решил прихватить по дороге домой ему тест, при этом преследуя две цели: и доказать, что деваться ему некуда теперь от моей компании, и чтобы сегодня же сходить в больницу за заветной справкой, дающей ему неприкосновенность. А то упрется еще всеми четырьмя… Нет, я не пессимист, но я не хочу потерять еще и своих детей из-за его упрямства — а до конца сезона меньше недели, и налицо уже семь жертв. И знающий про имя и личность упорно про это молчит.

Шинигами долго созерцал этот незамысловатый предмет в моих руках с видом «не хочу», но все-таки взял молча — и в том же гробовом молчании провел целых полчаса в туалете. Но я не безумный, чтобы врываться туда с шальной мыслью о суициде, потому что это не в его природе — расставаться с жизнью, за которую он борется. Поэтому просто стоял, прислушивался и ждал.

И он вышел сам: под звуки спуска воды в унитазе, взъерошенней обычного, и мгновение спустя впечатал свой кулак мне в челюсть. Хорошо так впечатал, аж звездочки заплясали.

— Говоришь, в больницу? — встал передо мной с неоднозначным прищуром.

— Ага, — кивнул я, делая жевательные движения и надеясь, что серьезных травм нет…

Очередь была небольшая, но даже за столь недолгое время ожидания на моего волкособа знатно поглазели. И дело не столько в его внешности, как омеги, сколько во внешнем виде, выдающим с головой и ушами дикую зверюгу, непонятно как попавшую в городские джунгли. Хотя не столько в джунгли, сколько в такое деликатное место, как больница, да еще и в подобное отделение.

На этот раз попался врач-альфа, и пристальное созерцание его филею не грозило — однако, это вызвало некоторую напряженность у того, кого нужно было осматривать.

— Неделя с натяжкой, — цокнул языком врач, услышав мою просьбу, — несколько колоний только начавших себя осознавать клеток, пусть уже и дифференцированных, но еще не начавших прикрепление даже. Вот если через неделю придете — тогда другое дело. Справка будет иметь бóльшую силу, и…

Речь его внезапно оборвал Шинигами, не успел я и рот раскрыть: только что стоял рядом со мной, а тут уже втыкает новый нож — не тот, который «бабочка», — в лежащие перед ним бумаги, нависая над менее крупным по сравнению с ним землеройкой:

— Обычный тест положительный. Сделай свой, подтверди этот, дай справку — и никто не пострадает!

Меня пробрало на нервный хохот. Конечно, желаемое мы получили, но манера этого шпаны… «просить» не идет ни в какое сравнение с моим намерением сделать все тихо, спокойно и мирно.

Лопоухие, до этого приходившие регулярно, будто чуя, сегодня не появлялись. А моя пара, узурпировав телевизор посредством откопанной где-то на антресолях приставки, до поздней ночи в нее резался, напрочь игнорируя мое существование. Все еще дуется?

За размышлениями о пресловутом маньяке сон не шел, поэтому когда резко стихли звуки игры, и раздались тихие шаги из гостиной на кухню, я тихонько выбрался из кровати и стал красться в том же направлении, как замер от совершенно внезапного запаха: прелой листвы, утренней луговой росы и нагретого на солнце галечника. Да и узнал эти запахи только по далекой памяти о прошлом. Попутно с этим мелькнул бледный отсвет бирюзового на стене, вдруг потянуло холодом, добравшимся прямо до сердца — и мое тело сразу метнулось, скользя ногами по полу и цепляясь за косяк, чтобы не упасть:

— Шини! — громкий испуганный оклик даже меня заставил вздрогнуть.

Тот, оглянувшись с недоуменно-досадливым выражением лица, отпил еще молока из картонного пакета:

— Что горланишь?

— Что тут было?! — подбежав, схватил его за плечи и оглядел придирчиво: «Цел, вроде».

— Я тут был, а еще стол, стулья, плита, холодильник, шкафчики и мусорка, — проворчал, выворачиваясь из захватов. — Тебе еще и продукты перечислить?

Так спокоен и, по обыкновению, раздражителен… Тогда что же мне такое привиделось и причуялось буквально только что?

— Но… — растерянно огляделся, повесив хвост поленом, — я видел свет…

— Я холодильник открывал, пустоголовый, — закатил глаза.

Но в холодильнике лампочка не светит бирюзовым… и что это был за лесной запах — сейчас исчезнувший? Холод, по моим ощущениям, рассеивался как в воздухе, так и у меня в груди. «Ничего не понимаю», — оперевшись позади себя на стол, сжал пальцы на боку своей головы:

— Что-то я переработал сегодня…

Шинигами, поставив молоко обратно, задумчиво посмотрел в мою сторону:

— Если хочешь меня, то так и скажи, а не придумывай глупые доводы, — и, схватив вдруг за футболку на груди, крепко поцеловал.

Впервые он сделал этот шаг, а не я. И когда отпустил, на то, чтобы прийти в себя, мне потребовалось время.

— Если скажу, ты мне врежешь.

— Не врежу, — усмехнулся, — а просто убью на месте…

И через некоторое время я, снова доведенный им в позе наездника до предела, уложил его перекатом навзничь, задавая свой темп и получая невероятное удовольствие от того, что его когти опять полосуют спину, а клыки оставляют следы на моих плечах.

— Проклятье, Шинджи…

— Нет, сегодня я… буду с тобой нежным, — рассмеявшись через тяжелое дыхание, когда тот потянулся к своему члену, перехватил за запястье — и обе руки зафиксировал по бокам его головы, не прекращая движений, от которых обильная смазка тихо хлюпала. — Кончишь ты только от моего узла…

— Паскуда!!! — зарычал, глядя в упор как можно более грозно, но на деле не так уж и действенно. — Отпус… ти!

Но вместо этого я все-таки ускорился, вырывая из его горла сдавленные стоны, похожие на подвывания: «Потерпи, я уже скоро…» — и, входя особенно глубоко, излился прямо в него — потому как смысла в резинках сейчас особого нет. Как же прошибло от чувства сжатия и полной невозможности теперь выйти… Шинигами ненадолго от меня отстал, выгнувшись и глухо рыкнув, а потом, схватив резцами за правое ухо, которое у меня висит, процедил, глубоко вздыхая:

— Я свою жизнь не оставлю. И не надейся.

Губы сами собой растянулись в улыбке, и я, вытянув свое ухо и оперевшись на локоть, чмокнул его в исполосованную шрамами щеку:

— А я уже сообщил начальнику о том, что когда закроем дело с маньяком, подам на увольнение. Друг по детдому предложил уже место.

— С чего ты вдруг уходишь?

— Не хочу допрыгаться. Впрочем, пара дел в отделе наверняка останется, и увольнение затянется, но… Думаю, ты понимаешь. Я отныне ответственен не только за себя.

— Идиот, никто тебя об этом не просил, — отвел странный взгляд в сторону и прикрыл глаза. — Его зовут Нагайо.

— Кого? — не понял откровенно. — О ком речь?

— Маньяка твоего, — ответив, добавил полушепотом: — Не указывай в документах мои слова. Придумай сказку, как ты на него вышел. Он — подстилка одного авторитета городского масштаба, поэтому копать под него придется самостоятельно. И проблемы мне не нужны…

— Я докопаюсь, — с улыбкой поцеловав еще и в висок, обнял и устроился поудобней на его теле, не обращая внимания на ворчание, что я тяжелый. — А ты себя теперь береги, хорошо? Не как в обезьяннике.

Думал, будут возражения, возмущения и укусы с царапинами в знак протеста, но меня ждало немалое удивление.

— Хорошо, постараюсь…

— Сансаку, я не могу два дня дома не появляться! Там же Шинигами!!!

Этот мой ор разбудил даже закемарившего после ночного дежурства старика Сабуро. Нет, серьезно, разве это дело: два последних дня сезона размножения я должен провести в карауле за маньяком! Согласен, это надо, но…

…Но меня даже отпустить на полчаса, чтобы сказать этому разноглазому, что и как, не хотят! Он же себе не знамо что нафантазирует — и скроется в тумане! Я и так из шкуры вон лезу, чтобы показать, как он мне нужен со своим положением, а тут на два дня… подчеркиваю, на два дня я внезапно должен исчезнуть! Он же реально подумает, что я сбежал, как безответственная скотина!

— Сансаку, ну хотя бы ты отпросись и скажи ему! — вцепившись в воротник его рубашки, для убедительности зарычал.

Но он только испуганно что-то пролепетал и, заметив еще более страшную гримасу на моем лице, в ужасе мяукнул:

— Ты же знаешь, что нельзя…

Боги… нашлите на этого начальника страшный кровавый геморрой!

Прошло все, как и ожидалось, шумно, со зрелищными погонями и очень даже горячими перестрелками. Захватить преступника, а вместе с ним еще и группу давно разыскиваемых бандитов оказалось делом сложным, но возможным — во всяком случае, с нашей стороны была всего одна потеря, а ожидалось куда больше. Я сам едва не угодил под очередь, но отделался легкой царапиной — теперь у меня будет красивый шрам на правом виске.

Но волновало меня в момент возвращения в здание нашего отдела отнюдь не это. Мне не давали покоя мысли о маньяке и о том, как его изловить — сначала, но с того времени слишком много воды утекло — даром, что считанные недели. Тогда у меня не наблюдалось головной боли под именем «Шинигами». Вот же, только сейчас осознал, что у нас похожие имена…

Скинув все бумаги и все прочие формальности на Сансаку, я заявил начальнику, что мне нужно срочно идти домой — и, не дожидаясь его согласия или несогласия, бегом пустился в нужном направлении. Калейдоскопом окон и дверей в подъезды промелькнули дома по пути — и вот уже перепрыгиваю через две ступеньки, чтобы поскорее оказаться на пороге, перед ним. Дверь заперта — но в этом районе это обычное дело, а на то, чтобы отпереть, требуются считанные секунды.

— Шинигами! — зов тонет в полной тишине.

Принюхавшись, я обошел весь периметр своей квартиры, заглянул в холодильник — но ничего, что говорило бы о временной отлучке, не наблюдалось. Он забрал даже те свои изодранные в решето джинсы, которые хотел пустить на тряпки. «Значит… ушел?» — сжав губы, я сел за стол на кухне, закинув ноги на него и откинувшись на спинку стула. В мои ожидания входило встретить такую картину, ведь кто будет оставаться в стенах, которые уже покинул тот, который был причиной его нахождения здесь. Но все равно так разочаровывает не оправдавшаяся надежда…

Э, нет, чего это я скис сразу? Ну, свалил из квартиры, но так ведь мне хватило мозгов узнать, где он живет с теми двумя! Тут же вскочив и быстро перехватив чего-то из холодильника, так как был жутко голоден, бросаюсь все на тех же своих двоих в ту сторону, не обращая никакого внимания на возмущенных моей спешкой и малой обходительностью прохожих.

Вот его двор — и что я вижу? Красивую сцену того, как двое лопоухих лежат в грязи и без сознания, хотя серый еще держался и пытался встать в строй. А из кого состоял этот строй? Из волкособа, ощерившего угрожающе свои зубы и демонстративно подняв дыбом шерсть на хвосте, но противник его — альфа крупнее едва ли не в два раза. И шума воздуха от одного замаха хватило, чтобы оценить силу удара, от которого Шинигами увернулся, проиграв при этом шаг.

— Жалкому омеге не справиться со мной, — хохотнул этот амбал низко, разминая кулаки и хрустя шеей.

Меня не заметили, поэтому мне никто не мог помешать оценить расклад. Мой омега, если бы поднапрягся, при своей ловкости — а ее оценить времени было предостаточно, — то мог бы отвадить и отвесить пинка незваному и борзому гостю. Но по понятной причине лишь уворачивался, держа дистанцию — и при одном только осмыслении, что этот альфище угрожает Шинигами, который ждет от меня выводок, все самообладание перегорело, и я перестал сдерживаться…

Я не отношу себя к хилякам, но и накачанным шкафом не могу называться, как, к примеру, наш начальник, да и плечи у меня поуже, чем у Сансаку — но даже моя неконфликтная личность уходила в тень, когда кто-то шел против того, кто мне важен. А этот и вовсе пошел против моей семьи, а потому мой мозг никак не реагировал на прибавляющиеся у меня травмы, кровь, брызнувшую мне в лицо из разбитого носа противника — и когда тот заскулил и стал говорить, что сдается, моя ярость не собиралась утихать.

Здесь не было этого пятнистого кошака, чтобы оттащить, а эта троица не из тех, кто озаботится жизнью врага, поэтому когда амбал уже валялся на земле и силился защитить живот, брать себя в руки пришлось самому, для пущего эффекта ударив под зад.

— Тебя на десять лет строгача оформить, выродок?! А ну живо вымолил прощения у моего омеги!

Это стоило видеть: харкая кровью и пытаясь выплюнуть повисший на куске десны выбитый зуб, он стоял на коленях перед волкособом и сбивчиво говорил о том, что это было досадным недоразумением, и он больше так не будет. А лопоухие, в сознании и опираясь на стенку, удивленно и настороженно на меня глазели. Неужели я выглядел настолько пугающе? Ай, кажется, у меня пара ребер треснули, если не сломаны…

Грузной фигурой на краю поля зрения амбал ушел, а я на своих остаточных рефлексах перехватил нацеленный в мою и так пострадавшую челюсть кулак. Тут же вырвав его, Шинигами рявкнул:

— Нахер ты вернулся?!

Блеск вопрос! Вот так он рад меня видеть!

— А не должен был?! — рявкнул не тише в ответ. — Я на операции по поимке маньяка был и съезжал с катушек, что не мог сообщить тебе!

— Думаешь, я поверю?!

— Надеюсь, что поверишь!

Воцарилось резкое безмолвие, а мы сверлили друг друга глазами, не собираясь сдаваться и отводить взгляд. Но я сознательно сдался первым, упав на колени и обхватив его руками за пояс так, что левая щека как раз прижалась к низу его живота:

— Ребята мои, папочка явился, чтобы мы с нашим суровым Шини поставили друг другу постоянные метки — и жили долго и счастливо!

Он же, поначалу глухо выругавшись и попытавшись меня от себя отцепить, напрягшись, замер на месте:

— Постоянные… метки?

Кто-то из лопоухих присвистнул — и словил уничтожающий взор разных глаз. Я же закивал, поглаживая одной рукой его поясницу:

— Конечно. Мы же пара, и скоро у нас будет семья.

— Сгинь в туман.

— Только с тобой, Шинигами, — это сказал серьезней — и, посмотрев исподлобья, столкнулся с немного покрасневшим волкособом: «От него уже не пахнет течкой, омегой — тоже, а для запаха беременности еще рано. Но меня тянет… затягивает со всеми потрохами…».

Слова согласия не были мной услышаны тогда. Но когда глубокой ночью его зубы глубоко впились в основание шеи справа, где она переходит в плечо, и там запекло не только от боли, но и от того, что на коже сама собой будто выжигалась метка неповторимой формы рисунка, я не стал медлить, также кусая и слушая тихое шипение, попутно еще ловя моральное удовлетворение от сцепки. При даче постоянной метки происходит обмен частицами на духовном уровне, и теперь детей мы сможем иметь только друг от друга.

Как того и хотел, я свою пару от себя никуда отпускать не собираюсь — и мало ли, что он об этом думает. Притом, что сам дал немое согласие — и вот теперь, через час, спокойно сопит, видя сны, рядом со мной, а не удрав по обыкновению на диван. Интересно, он разозлится, если я попытаюсь найти его родителей и сообщить им о себе? Ладно, только его отца-омегу, если о личности отца-альфы ничего неизвестно… даже то, лайка он или волк. Вероятнее всего, второе, это обычно в наши дни: заплутавший в лесах омега — и овладевавший им всю течку дикарь. Обратный расклад маловероятен хотя бы по той причине, что волки слишком социальны между собой и ценят чистоту крови, а потому своих омег на сторону вряд ли отпустят.

Недовольный пинок вырывает меня из дремы.

— Не ворочайся, достал.

— Ребра болят, между прочим.

— Катись в больницу!

— Посреди ночи? — проворчал я, продолжая лежать к нему спиной, потому что если бы лег лицом — выл бы от боли.

— Тц, сколько от тебя проблем, — вздохнул с немалой досадой он, садясь и глядя искоса, что глаза чуток отсвечивали ночным зрением. — Не помогает повязка?

— Она если и поможет, то только послезавтра, а то и позже, — поморщившись, я опять поерзал.

Пауза.

— Не совался бы — и ребра были бы целы.

Меня это заставило вскочить в позу сидя, наплевав на всякие боли в каких-то там ребрах:

— Шини, ты идиот или притворяешься?! Он бы тебя раскатал ровным слоем по асфальту!

— Я бы сам его раскатал, если бы ты не выскочил, — убежденно уставился перед собой.

«Этот упрямый пацан!.. — я скрипнул зубами, испытывая острое желание дать ему по голове чем-нибудь или собственным кулаком. — Ему что, когти в розетку надо сунуть, чтобы извилины встали на место?!» — но, осознавая, что не стану этого делать, глубоко вздохнул и медленно выдохнул:

— Послушай-ка, шпана. Я отлично понимаю, что ты не хочешь уступать альфам, что тебе хочется самому за себя решать и ни от кого не зависеть. И пусть это не вяжется с порядками и традициями, ладно, это твое право. Но ведь ты сам обещал, что будешь осторожнее… — постарался заглянуть ему в лицо — и как можно более укоризненно. — Ты сам понимаешь, почему отступал и не ввязывался в бой, который наверняка бы выиграл. Сейчас они, — подчеркнул последнее слово, ясно намекая, кого имею в виду, — очень уязвимы, поэтому бой наверняка бы закончился фатально для них. И ты бы отступил, не вмешайся я. Они для тебя уже важнее всякого влияния на районе.

Шинигами, сдвинув брови так, что между ними пролегла складка, проворчал:

— Тебя никто не просил еще и в душу лезть.

— Не просил, — приблизившись к нему, добавил серьезно и убежденно: — Это был мой выбор: защитить свое настоящее и будущее.

Он, повернувшись ко мне, приопустил уши, что сделало его похожим на представителя своего пола наконец… немного:

— За что… ты меня любишь? Пусть мы истинные, но я ведь… альфанутый.

У меня не получилось сдержать смешка — но, видимо, сейчас ему было не до поводов для грызни и не до раздражительности.

— За твою силу и твои слабости. За твою непримиримость и упрямство… за то, что ты — Шинигами, ушибленный на всю голову шпана, из-за которого уже через три месяца я уйду с работы.

— Целых три месяца?

— Минимум, — цокнул языком от столь неудобного известия. — Маньяка сегодня вечером казнили, поэтому в районе могут спать спокойно. И откуда ты узнал имя и личность его, кстати? — заинтересованно спросил его, укладываясь осторожно на спину.

— Приятель Сина видел его с тем сучонком мэра. Такая наивная омежка, как он, был легкой добычей. Что для залета, что для него.

— Знаешь, почему он убивал сделавших аборт омег?

Волкособ ответил не сразу, сам улегшись и закинув руки за голову:

— Он в свое время был одержим идеей завести детей, а когда у него не вышло, свихнулся. И те, кто настолько расточителен, что избавляется от них еще в утробе, не могли не вызвать у него ненависть… — прервавшись и сглотнув, бросил тише. — Я тоже таких ненавижу. Это не смертным решать — быть продолжению рода или не быть.

— Ты сейчас прямо как настоящий волк, — не удержался я от улыбки, потянувшись рукой к его животу просто для того, чтобы одобрительно погладить, но замер, вспомнив о том, что меньше, чем через полгода стану отцом. — И сколько их будет, интересно?

— Не знаю, — ответил коротко и небрежно Шинигами, сбрасывая мою ладонь и тут же сворачиваясь в клубок спиной ко мне и больше не начиная разговора.

Смущается? Как мило…

Я всерьез опасался, что со своей «везучестью» этот мальчишка периодически будет во что-то вляпываться, чем доведет меня до инфаркта еще до того, как я придумаю имена нашим первенцам. Но он меня удивил. И не только этим, но и несколькими книжками и журналами акушерского и подобного этому содержания — но те нашлись случайно, а если учесть его характер, то нет ничего странного, что о находке я ни словом не обмолвился.

Когда живот только-только начал проявляться, пестрый Син изъявил желание послушать и потрогать его, что было слишком опрометчиво с его стороны, и укусы от волкособа опять и снова украсили его тело. А у меня почему-то от этого потеплело в груди — ведь мне молчаливо, но позволялось гладить и прикладывать ухо, хотя вначале ничего, кроме урчания и бульканья в кишечнике различить не получалось. Значит, это было только моей привилегией.

Уход с работы действительно затянулся не на один месяц, но воздух пахнет сегодня вдохновляюще, да и посулы начальника однозначны, так что уход близко, чую — на три недели позже запланированного, но сегодняшний день явно один из последних. И у меня блестящее настроение уже оттого, что за окном солнечно, хотя оттепель вряд ли скоро.

Шинигами что-то химичит на кухне, стоя у стола ко мне спиной. Затаив дыхание, подкрадываюсь и со смаком обнимаю за пояс, ощущая через майку под ладонями заветную округлость у него внизу живота, а задрав ткань, потеребил полоску жесткой шерсти, идущей от пупка к паху:

— Что готовишь? — спросил, заглядывая ему через плечо — и чувствуя себя глупо.

Потому что на столе не готовилось, а собиралось. Пистолет. И взгляд искоса на меня не особо пылает радостью от утренней встречи.

— Вообще-то я пошутил, когда говорил про то, что любой боец обязан уметь собирать огнестрел с завязанными глазами. Ты и с ножом будешь отменным вестником смерти и кровавых кишок… — и уголки рта сами собой идут вверх, а я продолжаю гладить ему живот. — Но сейчас ты — без пяти минут мой муж, который вынашивает мне щенков.

— Отвянь нахер от меня и моего пуза! — огрызнулся волкособ раздраженно, дергая плечами и отгоняя. — Выйти за тебя я не соглашался, а эти щенки не твои! От тебя, но не твои!

В груди неприятно укололо, и я ушел к холодильнику, доставая остатки вчерашнего ужина и подогревая их себе. А хорошее настроение быстро испарялось…

Вдруг в затылок мне что-то отпружинивает с тихим «трень» — и краем глаза замечаю, что деталь улетела рикошетом в коридор. Шинигами же, то ставя свое «одно с половиной ухо» торчком, то прижимая плотно к голове, что теряется в беспорядке волос, с каменной мордой лица идет за ней. Вздыхаю, усиленно пытаясь не засмеяться.

Умеет же он и ниже плинтуса сбросить, и вознести на крыльях счастья. Правда, на кой ляд меня распирает от счастья, сам не пойму…

— Эй, Шинджи… ты перешел на питание угольками? — вопрос, заданный почти в ухо, вернул к реальности — мой завтрак реально подгорал.

Волкособ, усевшись на столешницу рядом с плитой и ссутулившись, несколько секунд без единого слова созерцал меня, а потом тихо хмыкнул:

— В тебя что, генератор оптимизма вставлен?

— А в тебя — несносности? — парирую, глядя также в упор безотрывно.

Он тихо рычит, недовольный. Мне же ужасно хочется видеть, как он улыбается. Не усмехается, не ухмыляется или скалит клыки с одной стороны, а просто улыбается: широко, легко ли — без разницы, только бы с добрыми чувствами.

— Ну а в самом деле, ты что, хочешь, чтобы я впадал в депрессию каждый день? — недоумеваю откровенно. — С чего вдруг? У меня есть крыша над головой, вот-вот поменяю работу на более безопасную, глухарей не случается по воле богов, и начальник в добром расположении духа. И это не говоря еще о том, что у меня есть ты и твое положение, — кивнув на его живот, тут же вспоминаю. — Эй, ведь позавчера врач говорил, что сообщит на следующий день… ты ходил за результатами?

Мой разноглазый демонстративно посмотрел в сторону, не говоря ничего — я же просто стал ждать, уже зная, насколько ему иногда не по себе от этого самого своего положения.

— Четверо. Теперь уже точно: четверо, и никто не двухголовый.

— Ну и слава богам, — вырвался у меня вздох облегчения — и я, наплевав на его нелюбовь к излишним нежностям и строптивость, целую в губы специально с присвистом.

И Шинигами не стал противиться, лизнув мои губы в ответ и втягивая в более глубокий и жадный поцелуй.

— Будь проклят тот, кто придумал работу… — едва не издаю стон я, гипнотизируемый его далеко не целомудренным взором.

— Так проваливай на свою работу. Голодный и горелым провонявший, — ухмыляется он, убирая со своего бедра мою ладонь, спрыгивая со столешницы и возвращаясь к возне с тем пистолетом.

Эх, зараза ты, Шини… Знатная зараза, но в противном случае ты не был бы собой…

~*~*~*~

Мщение есть признание, что нам больно. (c)

Опять снегопад под вечер. Опять меня навещали эти шестерки. Распустились с тех пор, как я перебрался на основное место жительства к этому менту. Опять живот просились потрогать и норовили угодить вкусненьким. Раздражает, когда они видят во мне омегу и равняют с прочими изнеженными инкубаторами на тонких ножках. За что и получают периодически.

Вернее, получали. Потому что сейчас мой уровень ловкости понизился, и им куда проще увернуться от моих ударов. Каким же я буду под конец срока, даже представлять стыдно. Видел тех, кто четверых вынашивал — и габарит округлости даже при моих не мелких размерах не вселяет надежды на подвижный образ жизни.

«…К коцу четвертого месяца при средней по количеству плодов беременности (4 — 5) вы наверняка отчетливо будете чувствовать шевеления. Однако, если беременность многоплодная (6 и более), будьте бдительны и не беспокойте ваших малышей излишне острой, горячей или холодной пищей, а также продолжительной ходьбой. До середины 6-го месяца велик риск того, что один-двое в выводке будут ослаблены из-за пережатия пуповины братьями. Будущий же родитель двух-трех может беззаботно не отказывать себе в долгих прогулках и любимой пище…».

Вот же, повезло моему папаше, нас трое было у него. Мне же только радуйся, что не семеро. Вот только брешут в журнале про эти «шевеления»… потому что если это — шевеления, то я повешусь, когда они перейдут на пинки! Иной раз один — или кто-то определенный, или они по очереди, — посреди ночи как начнет беситься — так до утра и не успокаивается. А днем спит. Уши бы ободрать, да жаль, пока не родились.

Шинджи весь мозг закомпостировал с тем, чтобы я купил себе штаны для беременных, деньги всучивает на это. И нахер пока надо, когда хватает и расстегнутой верхней пуговицы?

Кстати, об этом менте — задерживается он. Уже час, как должен уже явиться и докапываться до моего пуза и меня самого. Форс-мажоры очередные? Не хватало еще, чтобы опять, как тогда — на два дня с концами. Байки про начальство не колышут, на этот раз я его так легко не прощу.

Хотя, если он опять сделает такое убитое лицо, не ручаюсь за свою выдержку…

Неожиданно стены и пол пробрали мелкие колебания, а стекла в окнах задребезжали. Где-то дом снесли, или сам обрушился? А на шею сзади будто кто-то брызнул кипятком. Этот овчар во что-то вляпался?

Торчать в стенах и ждать у моря погоды — не мой стиль, а потому, одевшись, вышел и быстрым шагом пошел к участку, до которого минут сорок таким темпом. И по мере того, как становился все ближе к нему, замечал все больше признаков беспокойства. И забеспокоился сам.

Но все равно я не был готов к тому, что увижу: уезжающие на высокой скорости машины скорой помощи, заливающие тлеющие остовы полицейского участка и пары соседних зданий пеной пожарные, море народу, пришедших поглазеть — и стойкий запах горелого мяса в воздухе. Пахло много чем горелым, но именно этот запах разъедал мне ноздри.

Через дорогу, прямо на асфальте, в три неровных ряда постелены плотные простыни со светоотражающей полоской, под которыми что-то было. Специальные, служащие для определенной цели…

Меня будто одолел гипноз, отвести взгляд от этой картины невозможно, но и сделать шаг нихрена не хватает сил. Из этого состояния выдернуло прикосновение к плечу — это пятнистый кошак, и имя его… забыл. А, Сансаку…

— Откуда ты здесь? — удивлен моей персоне.

— Где Шинджи? — я же удивлен собственной невозмутимой маске и твердости голоса.

Он резко отвел взгляд, на секунду все-таки посмотрев на картину, развернувшуюся передо мной, заставив пожелать порвать ему глотку.

— Где Шинджи? — повторил более низким и угрожающим тоном, хотя этот и крупнее меня, и сильнее, и это форменное хамство — но я вырос хамом.

— Он… боюсь, в твоем положении тебе… не стоит сообщать этого так… — замямлил этот кот, заставляя беситься еще больше.

Но, пусть меня и распирало от бешенства, но колени готовы были вот-вот подогнуться. Нет, этот говнюк не мог сдохнуть, не верю…

— Что произошло? — задал вопрос, стараясь отвлечься от скребущегося внутри желания завыть — и, видимо, на лице что-то отразилось, потому как кошачьи ладони с втянутыми в подушечки когтями сжались на моих плечах.

Хотелось бы скинуть их, но дополнительная опора никак не помешает.

— Начальник сегодня объявил, что может его отпустить, сегодня был его последний день… Мы устроили проводы после работы, а он рвался тебя предупредить, но с трудом получилось уговорить просто посидеть немного. Он уже уходил, когда это случилось… — осекшись и сжав зубы, пробормотал: — Я сам при этом не был, меня за добавкой послали… Секретарь начальника рассказал… его при взрыве выкинуло из окна…

— Взрыве? — в горле встал ком: «Нет, так не может быть…».

Сансаку мрачно кивнул, колеблясь, но все-таки продолжая свое повествование:

— Говорят, тот тип разрядил свое оружие, которое с собой принес, а потом подорвал себя в центре здания… но только говорят…

А ведь этот мент позорный такой правильный, что бросился бы на этого хрена с разбегу…

— …С соседнего района даже ребята были, Шинджи им в свое время помог… — не останавливал этот кошак своего словесного поноса, как я вывернулся из его хватки, идя к заранее намеченной цели — рядам полуобгоревших и прикрытых трупов.

На попытку остановить, кажется, я прокусил этому парню ладонь и оставил глубокие царапины на плече… и, вроде как, повредил хвост…

У многих из-под простыней что-то торчало: рука, нога, хвост или шлейф потрохов. Я, игнорируя и посылая всех, два раза обошел их, разглядывая и выхватывая неверные признаки, прислушиваясь к себе — но не мог понять, чувствуя себя откровенным дебилом без нюха и глаз. Хотя вру, нюх мне перебила эта гребаная гарь. Подсказку мне дал этот кошак, встав рядом с одним, уложенным в конце среднего ряда, и поджидая.

В этом трупе не было ничего примечательного — тем более, судя по различимым через пропитавшуюся кровью ткань очертаниям, его помяло арматурой, особенно выше пояса.

— Ты издеваешься?! — зарычал на этого хрена, потому что вся эта ситуация для меня — сплошное издевательство. — Его же вообще опознать нереально, с чего взяли?!

Он, оставаясь скорбно-невозмутимым, присел, немного задирая покрывало и показывая его изрядно подпаленную левую руку:

— Знакомо?

У меня же в груди похолодело при виде тяжелого браслета-цепочки, которую этот овчар даже в ванне не снимал, и татуировки в виде трех закрашенных звездочек в ряд, значение которой все не хватало времени спросить. Вернее, я откладывал на потом…

«Потом» теперь не будет…

Дыхание резко перехватило, и я инстинктивно опустился на колени, когда голова начала кружиться. Кошак подскочил ко мне и отвел к скамье, кому-то говоря о том, чтобы отвезли меня скорее в больницу…

Заткнулся бы лучше, у меня и так в ушах гудит…

— Шино-о-о…

— Босс, по твою душу опять пришли.

Двое лоботрясов снова скребутся под дверью, надеясь так меня выманить из комнаты, в которой я заперся дня три как.

В квартиру Шинджи я ни за что не вернусь. Хотя меня туда никто и не гонит.

Нет, из комнаты я выхожу, мне же нужно питаться, иногда подбрасывать Рею и Сину нормальной еды, несмотря на то, что они усиленно пытаются убедить в своем полноценном питании той дрянью, которой вовсю набивают холодильник. И в отхожее место мне тоже надо периодически. Но остальное время никому нельзя меня видеть. Потому что я не желаю никого видеть.

Кто-то из щенков зашевелился, наподдавая моим потрохам, остальные подхватили. Неудивительно, я же им так сократил пространство, подтянув колени к груди и сам согнувшись. Или, может, привычной ласки и сюсюканий им не хватает?

Распрямив спину и перевернувшись лицом вверх, я положил ладони на небольшой, но уже доставляющий мне неудобства живот и погладил несколько раз сверху вниз и кругами, как тот овчар это делал — и то ли от этого, то ли от свободы щенки успокоились.

— Ворковать я не умею, — пробормотав, уставился в потолок саднящими и наверняка воспаленными глазами, — поэтому не жалуйтесь. Придется вам обходиться без Шинджи. И вам, и мне… — «Нам всем…» — против воли к горлу поступил горький ком, мешая ровно дышать, а перед глазами помутнело так, что осталось только перевернуться обратно набок и уткнуться лицом в подушку.

При первой встрече он был мне чужим. И был им до той первой ночи. Если это пара, от привязанности не убежишь, а когда соглашаешься на постоянную метку, это почти признание. И пусть выглядел зачастую дураком, не видящим дальше собственного носа и яиц, этот пес прозревал меня насквозь. Поэтому он наверняка без намеков с моей стороны понимал, как я к нему отношусь. Меня это устраивало, но ровно до того момента, как я увидел эту неузнаваемую, покрытую волдырями руку, носящую до ужаса знакомые черты.

Я пожалел, что даже ни разу не сказал в ответ на его сентиментальную хрень «взаимно». Я не стальной, у меня тоже есть сердце. И сколько бы я ни убеждал себя, что это — жизнь, не знающая милосердия, оно все равно болит…

Снова стук и настойчивые просьбы открыть. Теперь уже этого Сансаку. А парочку дебилов убили, раз он пробрался дальше прихожей? Выхода не оставалось, кроме как с руганью уступить…

Оказывается, Шинджи подсуетился и сделал меня наследником той хибары в случае своей смерти. Мне без него подобная дыра неинтересна, у меня своя есть, а потому я просто согласился из прагматических соображений «про запас», уже через два дня забрав оттуда всю еду, сбережения и некоторые нужные вещички и закрыв мебель и остальное покрывалами, запер дверь и заколотил окна. Мне никогда не нравилось там, где на каждом шагу напоминание о смерти.

Я осознавал, что теперь мне придется куда сложнее, несмотря на то, что Рей с Сином не намеревались от меня уходить в силу своей непоколебимой верности. Ведь в той стезе, которую я для себя выбрал, никто не поверит в доминантность омеги, пока в него это не вобьешь. А эти четверо, так быстро растущие под сердцем и уже требующие к себе внимания, будут изрядной помехой в этом деле.

Но не бросать же их из-за подобного.

С самого начала питая к ним теплые чувства в той степени, на которую был способен, я изо всех сил старался не попасть в ту ситуацию, которая сама меня настигла…

Оставалось меньше месяца до срока, и я редко выходил на улицу, свежим воздухом предпочитая дышать из окна. Инстинкты держали в стенах, да и не нравилось мне, что пусть даже живот у меня не так велик, вопреки опасениям, но коситься на меня продолжали даже тогда, когда весть о моей истинной половой принадлежности перестала быть новостью.

Теперь, когда щенкам развернуться было особо негде, стало ясно, что ночные драки с моими потрохами устраивает один определенный малец. И интуиция у него явно была развита лучше моей, потому что только остановившись из-за его болезненного пинка в печень, я учуял опасность сзади…

Я опять смотрел в эти налитые кровью бешеные глаза. Хахаль Нагайо никогда не любил, когда у него что-то отбирают из-под носа, особенно такую аппетитную задницу. И у него достаточно жополизов с накачанными мышцами, которых он посылает заниматься грязной работой. Несмотря на то, что у него после смерти Шинджи было достаточно возможностей до меня добраться, это произошло только сейчас. Холодная месть…

Как раз тогда, когда я один, а парочка тупых лопоухих братьев слишком далеко, чтобы помочь мне. И уже поздно, а эта улица в позднее время никогда не была оживленной.

— Давно не виделись, сука течная, — осклабился этот шкаф, показывая протез на месте выбитого зуба. — Успел залететь от дохлой дворняги в тот сезон?

— По-твоему, до глотки не доберусь? — усмехнулся я в ответ, доставая нож из-за пояса и отходя немного в сторону.

При первой нашей встрече мне нельзя было ввязываться в бой потому, что тогда наверняка бы произошел микроаборт от сбоя в процессе прикрепления. Сейчас же мне это грозит преждевременными, но бежать не выйдет — в скорости сейчас я уступлю. Так что выбор невелик…

Главной моей целью было — заставить его совершить ошибку. Изворачиваясь, дразня, получая удары по спине, ребрам, ногам и плечам, я сам изматывался, изо всех глаз наблюдая за его движениями и делая все, чтобы живот остался цел. И через долгие полчаса, к собственному удивлению твердо стоя на ногах и глядя, как из глубоких порезов у моего противника так и капает кровь, я короткой перебежкой поменял позицию…

…Как раздался глухой хлопок, и мое тело вдруг завалилось на правую сторону, а нога с этой стороны оказалась прострелена. Удар в висок оглушил, и проигрыша теперь было не избежать. Этот второй умел бить ногами. И на прелюдии не стал размениваться, просто нанеся те два удара, лишившие меня последней семьи…

Завыла сирена полиции, прогоняя их, но для меня этот звук был пуст. Преодолевая алое марево из боли и уходящего сознания, я не мог только повернуть голову — и запомнить лицо того, второго, наконец сумев поймать его в фокус зрения.

Земля, мокрая от недавнего дождя, окрашивалась багряным, меня объяла агония от того, с какой силой и каким страданием мое тело пыталось меня спасти, исторгая то, что мне не хватило навыков сохранить…

— Босс! — кто… Рей или Син?

— О, боги, Шинигами, держись! — а что здесь забыл пятнистый кошак?

Держаться… бороться… терпеть… зачем?

Проклятье, как же больно…

Над ухом раздражающе дребезжал какой-то аппарат, и за плечо настойчиво потрясли:

— Шинигами, открой глаза, мы знаем, что ты не спишь.

Рыкнув коротко, я вовсе отвернулся к стене. Не хочу выслушивать нотацию про то, что должен был быть осторожней и все такое. Вон, эти шестерки сидят у стенки и молчат, так почему бы этому менту не сделать так же?!

Так нет, его альфья правильность говорит сделать мне выговор — а потому он, пользуясь тем, что я никакой и сопротивления толкового отказать не могу, перевернул обратно на спину и встряхнул уже за оба плеча:

— Открой глаза, говорю!

Тц… ничего не остается, кроме как уступить. И, буравя неприязненно его в упор, услышать тихое «Ты ни в чем не виноват». Удар достиг цели, и горло сдавило спазмом, но слез нет. Ни перед кем плакать я не намерен.

Но чужая доброта разит так глубоко и болезненно…

— Начальник, оставьте его в покое, — влез Син, по своему обыкновению, — босс ни с кем не хочет разговаривать.

— И слушать тоже никого не хочет, — добавил Рей низким тоном.

А еще мне никого сейчас не хочется видеть. Чужое присутствие пробуждает желание лить кровь и вымещать гнев. А раз до тех ублюдков не добраться, могу перекинуться и на тех, кто рядом.

— Убери лапы, — то ли прорычал, то ли прошипел, отрывая его руки от своих плеч и снова отворачиваясь к стене.

И в этот момент ручка двери повернулась, а порог пересек врач, сообщивший не особо эмоциональным тоном:

— Один щенок-альфа остался в живых, мы его стабилизировали. Но шансы его малы, да и при удачном раскладе ему грозит серьезная недоразвитость и инвалидность.

«Наверно, который спать не давал… он сильнее… хотя если и нет, то мне не так уж важно», — помешкав, я обернулся, привставая на локте, пока тот не ушел:

— Грозит или будет?

Голубые глаза белого кота пару секунд просто смотрели, а потом он ответил:

— Наверняка будет. Повезло, что вообще жив остался.

«Только надолго ли…» — вздохнув глубже и отогнав крамольные попытки мозга оценить его шансы, уткнул лицо в подушку, не реагируя больше ни на что. Тело болело, особенно живот и промежность, но этому было далеко до боли, вызванной чувством полного бессилия…

Ночью этот аппарат достал меня до такой степени, что я его сломал. Но сон не шел, да и инстинкт наряду с сознательным желанием толкали в определенное место.

Санитара со мной не оставили, поэтому помешать мне никто не мог, и в темноте коридоров, не зная местонахождения этого отделения, но отлично ориентируясь по запаху, я пошел к цели. Дежурных, даже несмотря на острую боль, сковывающую движения, и норовившую подогнуться правую ногу, обмануть было не так сложно, просто осведомившись, в какой стороне туалет — для предлога к нахождению вне палаты. Не подходя близко, чтобы им не удалось заметить синяки и прочее, а потому принять меня за обыкновенного роженика или что-то в таком духе не потребовалось особых сил. Сложнее было открыть замок, от которого у меня не было ключей.

Мешанина из запахов котят, щенков, хорьчат и иже с ними ударила мне в нос, что я уже собрался искать своего по номеру, который был набит и у меня на браслете, но пробившийся через шорохи, мяуканья, поскуливания и попискивания звук заставил мои уши встать торчком, а меня самого — метнуться в определенную сторону.

Из-за недоношенности мелкий, он лежал на правом боку, подергивая ногами, покрытыми, как и голова, редкой темно-бурой детской шерстью, в отличие от прочих щенков подвывал хрипло и явно уже долго. И причины этого искать не надо: громоздкие по сравнению с ним шины и повязки говорят сами за себя, и за неимением другого места прикрепленный к основанию хвоста датчик отсчитывал пульс и давление.

Обойдя бокс, я наткнулся на расфокусированный взгляд блестящих глаз. Кажется, они светло-карие, как у Шинджи…

— Больно?.. — задал я вопрос одними губами, прижав ладонь к прозрачной стенке, и сам на него ответил: — После такого… кому угодно будет больно.

Пусть и с трубкой, но, похоже, дышал самостоятельно. Только кожа слишком тонкая, а тело слишком уязвимо, поэтому мне пришлось сдержать в себе желание коснуться. И от этого предостерегали все те же, но уже пристально глядящие бессонные отцовские глаза на неказистом лице. Новорожденные так себя не ведут, но я чувствовал, что не ошибся — и запах, шедший через отверстия для вентиляции, подтверждал — это мой выживший.

— Прости, — от гложущей вины и муки отвел глаза в сторону, — прости, что так вышло. Наверно, тебе хотелось встретиться с отцом, который говорил те нежные слова, быть вместе с братьями… Но не получится. Их больше нет… — закусив губу до крови, чтобы держать себя в руках, тяжело вздохнул. — Так что… пожалуйста, будь сильным. Я не хочу потерять еще и тебя. Мне все равно, каким ты будешь, только бы жив остался… Я не оставлю тебя. И все равно, что обо мне будут думать в тех трущобах…

Перед самим собой и перед ним можно быть честным и говорить то, что на душе. В том, что произошло, изрядная часть моей вины, поэтому искать оправдания подло.

— Прости…

Он будто внимал тому, что я говорил, хотя логически этого быть не может. Но казалось именно так: перестав дергать ногами и издавать какие-либо звуки, щенок смотрел прямо в глаза.

И в душу мне закрался холод. Я в буквальном смысле увидел его сердцебиение: сквозь кожу, необъяснимым образом словно ставшую прозрачной, ритмично пульсировал комок, объятый красноватым свечением, которое мигало в унисон. На моем опыте было не раз, когда я видел подобное, и говорило это только об одном…

— Нет… не уходи, — сорвался с моих губ почти неслышный дрожащий шепот, и я замер, ощущая, как из середины моей груди холод страха переместился колючим комом в центр живота, где вызвал еще бóльшую боль, чем прежде.

Он просто закрыл глаза и выдохнул всей грудью, и свечение, обратившись в мерцающую дымку бело-голубого цвета, вышло наружу. Панически запищал прибор, переставший улавливать признаки жизни, и я медленно отступил к стене и вжался в нее спиной, пока персонал влетал в это душное и очень теплое помещение и пытался вернуть его к жизни. Но это было бесполезно. То свечение непростое, оно было душой и огнем, зовущимся «жизнь».

Жизнь покинула его…

У меня открылось кровотечение, и сознание ушло надолго, потому что когда открыл глаза, то уже был в постели, днем, а у стенки сидели Син и Рей. А пятнистый кошак — на стуле рядом, но на этот раз немее рыбы. Проклятье, а ведь там я заплакал…

— Сколько мне тут еще лежать? — решил спросить и для информации, и чтобы пожать знак о том, что очнулся.

— Месяц, может, полтора, — машинально ответил Сансаку — и только тогда до него дошло. — Эй, да ты сумасшедший — так себя гробить! Сказали же: неделю с постели нельзя, а ты!!! — и осекся, напоровшись на мой взгляд, говорящий заткнуться.

Про щенка упоминать я ничего не стал — иначе бы расклеился, да и нет смысла говорить о том, что потеряно… кто потерян.

— Рей, — повернулся и окликнул светло-серого, глядя ему в глаза и говоря четко: — тебе месяц на то, чтобы найти мне трех черных куриц. Ни одного белого пера, ты понял?

Тот побледнел, хотя ему это не очень свойственно. И даже его пестрый брат, когда смог додуматься своими извилинами, сглотнул. Помнят, вряд ли забудут…

Кот смотрел непонимающе то на них, то на меня:

— Три курицы… зачем они вам?

Ни я, ни они не ответили. Иначе этот мент длиннохвостый не дал бы мне отомстить.

За смертью Шинджи и этим нападением на меня стоит одна и та же персона, и раз вышел подобный расклад, я никак не могу оставить этого. Из-за беременности я откладывал, но теперь сдерживать себя не нужно.

Пока этот ублюдок не расплатится со мной с процентами за пять смертей, я не успокоюсь. Думает, только его подстилка умел истязать? Так пусть оценит мои умения…

…На собственной шкуре.

Я не люблю эту способность в себе самом — видеть уходящую чужую жизнь. Мне тошно наблюдать это и понимать безнадежность всех попыток, когда другие могут питать надежду. Равно я не люблю наживую резать этих куриц и заставлять их страдать перед тем, как вырву еще бьющееся сердце. Воздух в это время становится густым, как кисель, им почти невозможно дышать, и мне, еще слабому, не так легко удержаться от того, чтобы не выпустить собранную энергию в никуда.

Любой индивид с мозгом понимает, что добраться до этого беспринципного выродка — гиблое дело, с таким-то влиянием и количеством охраняющих его амбалов. Поэтому иного способа, кроме как прибегнуть к тому, что никакая физическая сила не остановит, не оставалось.

Первый самый сложный шаг — поместить свой разум в созданную бесплотную сущность. Забыть про то, что для передвижения нужно идти, для свершения любого действия вообще сокращать мышцы, делать усилие, когда можно просто пожелать… Два мгновения на преодоление многокилометрового расстояния — и передо мной темная спальня с большой кроватью, на которой происходит не такое уж таинство совокупления, судя по громким звукам. Всего одного воздействия хватает, чтобы влить тот яд, который не обнаружится ничем, но убьет медленно и мучительно.

С его губ сорвались клочья пены, и сосуды в склере выпученных глаз лопнули, делая их красными. Процесс пошел, но при этом приведет к смерти не раньше, чем через несколько дней. То же ждало и того громилу, и ловкача с пистолетом, и еще нескольких бандюганов, на которых я пар лишний выпустил. Не увлечься слишком сложно, и слишком плох мой самоконтроль, чтобы мне действовать в соответствии с планом, мной же составленным.

Убийственным ядом были питаемые мной эмоции. Желание заставить испытать агонию и уничтожить тоже может быть способно физически воздействовать, если знать, какие манипуляции провести с ним и как задать направление.

Хотел бы я наблюдать, как они подыхают, да вот только все мои силы ушли на второй самый сложный шаг — вернуться в телесную оболочку и заставить ее жить: дышать, иметь сердцебиение, уметь двигаться. И потом мне осталось только лежать дня три пластом на кровати, не имея возможности пошевелиться. А для дальнейшего восстановления требовалась еще неделя. Ясно, что к тому времени они уже сдохли и были закопаны.

Рей, как и в прошлый раз, стал вякать о том, чтобы я такого больше не вытворял, что без меня они по миру с братом пойдут. Еще бы в любви признался, блохастая дворняга…

После этого мы покинули город. Всегда легче там, где нас не знают, а без рассадника криминала нигде не обходится. И школа жизни сделала из меня отличного приспособленца.

И к подобному прошлому, как оказалось, тоже можно приспособиться, спрятав постоянную метку под шейным платком…

Ссылка на изначальную историю — http://www.origs.net/author/SF/ex-lupus-morsus-agnoscere-volka-uznayut-po-klyikam/

Комментарий автора ориджинала SF

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Маленькая М     28 декабря 2013 09:54   29 декабря 2013 15:35

Спасибо, интересно

Только трагедий я не люблю ((

SF     29 декабря 2013 15:35   13 февраля 2015 00:53

Вам спасибо)

Простите, но вот так рухнул мир бедного Шинигами (

Сиквел к изначальной истории хочется написать и перевернуть с ног на голову, да времени пока нет.

Yashka2778     13 февраля 2015 00:53   13 февраля 2015 23:51

Наконец-то прочла третью часть…

Сильно, глубоко, живо.

И да, я рада, что перед этой историей прочла «Ужасно вновь воскрешать боль». Хотя все равно в нескольких моментах не смогла сдержать глубоких вдохов-выдохов. Расчувствовалась, распереживалась…

Ладно… О чем я там…

Великолепно. Живо и эмоционально. Яркая работа. Достойная.

Спасибо Вам большое за эти три истории.

SF     13 февраля 2015 23:51

Спасибо, что добрались)

И да, сама с чего-то переживала не меньше, пока писала. Думала, не бывает со мной — а вон, бывает Х)

Приятно слышать, что так высоко оцениваете… честно, аж хвостом вилять хочется)))

Вам спасибо, что не прошли мимо)

Страница сгенерирована за 0,010 секунд