Поиск
Обновления

22 октября 2017 обновлены ориджиналы:

23:55   Багровая луна

22:19   Новый мир. История одной любви

13 октября 2017 обновлены ориджиналы:

13:02   Осенние каникулы мистера Куинна

29 сентября 2017 обновлены ориджиналы:

21:41   Лис

18:17   M. A. D. E.

все ориджиналы

Лед и Пламень - Глава 1  

Жанры:
Слэш (яой), Фэнтези, Юмор
Предупреждения:
Насилие
Герои:
Оборотни
Место:
Альтернативная реальность
Время:
Новый Год
Автор:
SF
Размер:
мини, написано 21 страница, 1 часть
Статус:
завершен
Рейтинг:
R
Обновлен:
17.12.2013 19:25
Описание

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень,

Не столь различны меж собой. © 

Публикация на других ресурсах

Только с моего разрешения

Комментарий автора

Не вполне уверена, что такое описание уместно, но меня на этих строчках заклинило)

Порча чужого имущества, тела и злостное нарушение противопожарной безопасности — включены.

Написание от 27.12.2012

Объем работы 37 871 символ, т.е. 21 машинописная страница

Средний размер главы 37 871 символ, т.е. 21 машинописная страница

Дата выхода последней главы: 17.12.2013 19:25

Пользователи: 1 не читали, 5 хотите почитать, 3 прочитали

 

http://saveimg.ru/pictures/06−01−13/1d6fa27e388b93f803d9b1fad4fe204a.jpg— Аяхито by Ickky

Комментарий автора ориджинала SF

Когда асфальт с подогревом, на нем не бывает наледи и снега. Все стекает в канализацию водой. Поэтому если бы не густые белые хлопья, кружащие в воздухе, сторонний наблюдатель мог бы подумать, что это просто настолько холодная осень — до такой степени на мысли об этом наводил блестящий мокрый асфальт. Из дорогого ресторана в сопровождении шумной компании одинаковых мужчин с косой саженью в плечах и в пусть разномастной, но однотипной одежде, вышел подтянутый молодой парень лет восемнадцати с неровно обстриженными белоснежными волосами, на затылке собранными в плотный негустой хвост, достигающий пояса. И скучающий взгляд светло-голубых глаз выдавал в нем визитера поневоле. Не успел он преодолеть и пару ступенек вниз, как его окликнул один из вышедших с ним людей:

— Шинсен-сама, кумитё сказал нам проводить Вас до дома.

Тот, цокнув языком, обернулся на него через плечо, одарив таким взглядом, что только этим заставил подобраться и почувствовать холод в ногах и руках:

— Я что, похож на маленького ребенка, по-твоему, чтобы меня провожать, как принцессу? — при этом достав из своей черной кожаной куртки темные очки, повертел их в руках и швырнул подальше.

— Э-э-э… не думаю. Но распоряжение есть распоряжение, и мы думаем…

— Лучше не думайте, — перебил их беловолосый. — Чем меньше думаете — тем выше ваши шансы продержаться здесь подольше различных умников. Да и… — глянув на этого оробевшего бугая, оттянул уголок рта в намеке на улыбку, — разве Ал не рассказывал за бутылочкой горячительного, что я из себя представляю и что не слишком вяжется с необходимостью сопровождать меня до двери в мою скромную обитель?

На это ему никто не ответил. И он, больше ничего не говоря и словно забыв об их существовании, направился пешком по пустынному ночному городу. Пустынному потому, что в это время власть закона слабела, человек мог превратиться в добычу и сгинуть в первом же переулке с погасшим фонарем, в каждой тени мог таиться кто-то, только и ждущий подходящего времени для нападения. Декабрь на исходе, бонэнкай в разгаре — но в этот час главенства местной тьмы и локального беспредела никто не был дураком лишний раз высунуть нос на улицу.

Но беловолосый парень будто и забыл об этом. Походка его была неторопливой и расслабленной, хотя торчащая из-за плеча рукоятка катаны и могла вполне отпугнуть мелкий мусор и прочее хулиганье с трущобными повадками. Но вот тот промельк чистого пламени в сопровождении свиста рассекаемого лезвием воздуха сказал о том, что не всякого держит на расстоянии его уверенность в себе и эта длинная катана. Правда, он будто совсем не впечатлился внезапностью атаки и, уклонившись с траектории удара и даже не испортив куртки, поднял брови:

— Вау… Ая-тян, сегодня уже ближе. Молодец, я бы поаплодировал, если бы руки не были в карманах, — и, предупреждая следующий выпад, развернулся и легким движением и крепкой хваткой перехватил руку, державшую короткую катану, и дернул вверх, заставляя напавшего приблизиться — на этот раз этому не помешали карманы.

— Сам ты Ая-тян, сукин сын… — прорычал он и попытался вырваться, ударив попутно коленом в живот, но вторая рука беловолосого поставила блок и не позволила этого, вознамерившись еще и за пояс обхватить.

Но безуспешно — напавший не собирался сдаваться так легко. А если быть точным, то совсем не собирался. Если бы эти ярко-оранжевые глаза могли поджигать, его белые волосы уже давно сгорели, кожа обуглилась, а вместо глаз зияли бы два дымящих провала. И обладатель подобных глаз — парень, огненно-рыжими у которого были не только волосы, но даже брови и ресницы, вновь зарычал, с вызовом и бешенством смотря на него в упор. На лице же беловолосого не дрогнул ни единый мускул, хотя глаза и поблескивали азартом:

— Ты так дышишь… шумно и неглубоко. А твой взгляд… м, чарует.

— Как хочу, так и дышу, — огрызнулся рыжий, вновь брыкнувшись и попытавшись пнуть. — Да отпусти же, Захария, черт тебя побери!

— А если вежливо попросить, Ая-тян?..

И тут внезапно ему в лицо действительно ударил сгусток пламени, и пришлось хватку на руке разжать и, отмахнувшись от пляшущих в воздухе остатков огня, досадливо смерить взглядом по-женски стройную и с довольно широкими бедрами фигуру, дополненную теперь еще и рыжими лисьими ушами с черными кончиками и тремя такими же огненно-рыжими, как и волосы, пушистыми хвостами с темными полукольцом вокруг белого конца на каждом. И зрачок в глазах из круглого стал вертикальным. Конечно, он знал, что лисий огонь ему что слону дробина, но своего добился, теперь будучи на свободе и направив на него острие своей короткой катаны с немым предупреждением «еще шаг — и я нападу»:

— Не первый и, чую, не последний раз говорю, что имя мое Аяхито Такеширо. А не говенное твое «Ая-тян»! — и выкрикнул в приступе гнева: — Прекрати уже, задолбал!

Беловолосый, изобразив на лице тень разочарования, свое оружие даже не думал доставать, скрестив руки на груди: «Как всегда. Кусается и лает»:

— Тебе что, доставляет удовольствие всякий раз караулить меня и нападать из-за угла? Лучше бы к празднику готовился. Для разнообразия хотя бы.

Рыжий, напрягшись и явно вновь кипя в глубине своего существа, ответил:

— После таких унижений даже не надейся, что так легко отделаешься. Такие, как я, не забывают подобного. Захария, я сплю и вижу, как бы тебе впиться в глотку. И хоть ты пятихвостый, даже не думай мечтать о том, что однажды я отстану…

— Действительно, лучше бы спал и видел, чем сидел тут и караулил. Только свои нервы изничтожишь накорню и свалишься от переутомления…

— Это еще посмотрим, кто свалится! — перебил, сам делая шаг к нему и до побеления костяшек сжимая рукоятку своего оружия. — Свалишься как раз ты — и я отрежу твой истинный хвост!

Захария, подняв брови, не удержался от смеха:

— Сначала сумей его найти, хах! — и, выдохнув немного резко, со спокойным и даже безмятежным видом предложил: — А не хочешь заглянуть на чашку чая? Небось, замерз тут стоять в такой легкой одежде?

Действительно, на Аяхито были лишь немного расклешенные джинсы и джинсовая куртка с шарфом, просто висевшим на шее. Он, оскалив свои острые и длинные клыки, огрызнулся:

— Сам не замерзни тут хладным трупом, придурок! — и лишь одарив напоследок взором, полным злобы и огня, развернулся, уходя в темноту бесшумными звериными шагами.

Напоминанием остался лишь след от его клинка на столбе неработающего фонаря. Захария, просто кончиками пальцев пройдясь по этой царапине и вспоминая опаляющий жар от этого лисьего огня на лице, обжигающий, но не приносящий вреда, почувствовал, как уголки рта сами собой поползли вверх…

Когда он перешагнул порог своей трехкомнатной квартиры на предпоследнем этаже пусть и не самого элитного дома в центре, но и не последней развалюхи на окраине, запирая дверь не только на замок, но и настораживая легкий магический колокольчик, который сработает сию же секунду, как дверь попытаются взломать; то снял бОльшую часть своей человеческой личины, отрастив пять белых лисьих хвостов с легкими черными крапинами, а также уши с черным тылом. Хоть в группировке и знали, кем он является на самом деле, этот свой облик Захария предпочитал таить просто из-за нелюбви к ним. Хоть и обладая в целом белой шерстью, он не относился к благодетелям, а являлся кицуне стихии Воздуха, Куко, которой претило общество двуногих обезьян — но которой в то же время не хватило умений в свое время не попасть в переделку и оказаться в результате должником одной семьи людей. А законы лисьего племени однозначны — отплатить за помощь. И Захария вынужден вот уже пять веков работать на потомков тех самых благодетелей, последний из которых успел в столь молодом возрасте, тридцать пять лет, стать главой якудза.

Общество людей с их интрижками и заговорами был интересен лишь до недавнего времени, но и такое имеет свойство приедаться, и вот уже полвека белый кицуне не знал, чем ему себя занять, чтобы не зевать и не поддаваться желанию устроить охоту за хорошенькими ножками, в прямом смысле. Лис мог быть и вампиром не хуже тех, которых считают потомками графа Дракулы, но питался бы он не кровью, а чистой жизнью, развлекая партнера в постели и заставляя его в прямом смысле умирать от экстаза. Жаль, что еще отец Ала запретил ему убивать без разрешения. И Захария наверняка бы умер со скуки, пытаясь придумать себе развлечение кроме выполнения любых прихотей главы якудза, если бы не забавное происшествие, имевшее место произойти прямиком на праздновании Дня Рождения Ала — или, как его звали более уважительно, Альбо Бертано, из-за примеси крови иностранцев.

Дело было эдак полгода назад. Тогда на праздник, проходивший в том же ресторане, что и сегодня, были приглашены пятеро профессиональных гейш из агентства, которые танцевали, играли на инструментах, пели и развлекали всех в качестве собеседниц. Но Захария этим тогда не наслаждался — с рождения он был экстрасенсом, а потому затылком чувствовал, что на него затеяно покушение, но не прийти на праздник не мог все-таки. Еду ел только тогда, как ее попробует кто-нибудь другой, приглядывался к приборам и посуде, а также к приглашенным артистам и гостям. Этих разодетых и раскрашенных женщин и девушек он проигнорировал только потому, что не почувствовал в них подвоха. И оказалось, что очень даже зря.

Сидевшие рядом и напротив ребята говорили, что ему повезло, что на него обратила внимание столь симпатичная майко — ученица гейш, которая только играла на инструментах. Другая была полнее и имела не совсем приятную привычку фыркать в рукав, хотя старшие подруги ее и одергивали периодически. Впрочем, под этой белой штукатуркой и нарисованными красными губами, а также прочим макияжем лису ни одна из них не была по нраву — притом, что угроза жизни довлела и дышала в затылок. Правда, когда эта более симпатичная майко своим тоненьким голоском начала разговор обо всяких событиях, обсуждаемых по телевидению и в газетах, из вежливости пришлось поддержать его, увиливая от шаловливых поворотов в сторону личных тем. И когда жестом и действием это создание показало, что хотела бы более приватной беседы, тоже собирался увильнуть, но подначивания с другого бока и внутренний голос подтолкнули на мысль, что это поможет расслабиться и как-то отвлечься от чрезмерной нервозности. Ну и возглавил их поход до VIP-комнаты, одной из тех, что приготовили специально для таких гостей, как их группировка.

Она не могла разобраться с поясом и попросила помощи — лис не стал отказывать и подошел…

…Но едва не получил глубокий порез на щеке, вовремя успев заметить лезвие коротенького кинжала и отскочить. Майко не стала медлить со вторым ударом, только, похоже, ей было невдомек, что у Захарии от разочарования настроение стало не самым доброжелательным…

Короткого, но сильного ментального удара хватило на то, чтобы лишить опоры под ногами, дав время на то, чтобы выбить из руки кинжал и обезопасить себя от дальнейшего нападения. В почти распахнутом кимоно майко была зафиксирована на спине на кровати, за руки прикованная наручниками к кованому изголовью кровати, шипя сквозь зубы что-то неразборчиво шепотом и пытаясь поймать глазами фокус.

— Похоже, переборщил я, — пробормотал белый кицуне, поднимая кинжал и втыкая его резким движением рядом с коленом девушки, которая хоть и поспешно, но все-таки вяло согнула ногу, раздувая ноздри и сжимая зубы. — Значит, это ты по мою душу сегодня? Эх, а я-то думал… — и тут, приглядевшись, чуть наклонив голову вбок и нахмурив брови, наклонился пониже к замазанному белой краской лицу, обладательница которого, того и гляди, готова была и нос откусить, если окажется слишком близко. — Хм, постойте-ка…

При первой же попытке распахнуть кимоно пошире майко так размахнулась ногой, что едва не выбила Захарии глаз, поэтому он, достав свой собственный нож, повнушительней этого кинжала и с лезвием, выскочившим из рукоятки при нажатии на кнопочку, сначала продемонстрировал его, а потом и направил в ее сторону, вскоре проходясь острием по щеке. Во взгляде не возникло страха, но настороженности стало значительно больше:

— Убери это… — прошептала угрожающе.

— А не то что? — поинтересовался он холодно. — Лучше лежи и не рыпайся. Себе же хуже сделаешь… — и, спускаясь лезвием по шее к краям кимоно вниз вместе с левой ладонью, оголил грудь — вернее, ее отсутствие.

Намек на нее создавался какой-то тряпкой, а фигура принадлежала явно представителю мужского пола. Только из-за духов Захария не мог этого понять раньше, не заостряя внимания. И хотя фигура все-таки открылась вполне миловидная, но отсутствия мышц в ней не было — убийца был тренирован, и вполне хорошо. И он, встречая на себе такой изучающий взгляд и ежась, напрягая пресс, прорычал, дернув руками:

— Чего ты задумал?

— Вопросы здесь задаю я, трансвестит неудавшийся, — ответил белый кицуне ему, выпрямляясь и расстегивая верхние пуговицы рубашки, а обнаружив гневный блеск во взгляде убийцы, превратившегося так внезапно в жертву, усмехнулся. — Итак, и кто тебя подослал?

Он отвернулся, сделав независимое выражение лица. А взгляд Захарии так и норовил спуститься ниже и продолжить изучать эту оголенную теперь грудь, так и не развязанный до конца пояс-оби, а также оголенные по колено и чуть выше стройные ноги: «Не будь он засланным казачком и останься парнем, неплохо бы повеселились». И терпения у него хватило лишь на пять минут молчания между ними — и он, вновь направив нож в его сторону и в частности — в живот, разрезал шнурок, убирая прочую ткань, а при намеке на подвох резко посмотрел в лицо убийце:

— Лежи смирно. Тебе же не хочется полюбоваться на собственные кишки? — и, таки освободив его тело от этой женской одежды, смог оценить вид целиком.

Трусы, конечно, прикрывали самое интересное, но не все же остальное. В мозгу заплясали бесенята, и Захария коснулся холодным клинком его левого колена:

— Раздвинь ноги.

Убийца дернулся, состроив такую физиономию, будто увидел что-то мерзкое:

— С чего вдруг?! — его настоящий голос оказался вполне таким мужским.

Белый кицуне лишь повторил тем же ровным тоном, коснувшись уже настойчивей и надавливая острием на колено:

— Раздвинь ноги, я сказал, — и взгляд его не выражал ничего, кроме холодности и полностью серьезных намерений зарезать в случае неповиновения — и зарезать медленно.

Неуверенно и медленно колени разошлись в стороны — и Захария тут же занял позицию между них, нависая и наслаждаясь видом такого напряжения и желания убийства в глазах и в гримасе лица. Это выглядело так нелепо. И ни тени страха. Этот парень был готов умереть, но и сохранял надежду сохранить жизнь. В кои-то веки белому кицуне стало интересно.

— Что же мне с тобой сделать? — спросил немного протяжно, изучающе глядя в упор и проводя клинком плашмя по его щеке.

Неудавшийся убийца, тяжело и неглубоко дыша и скрипя зубами, попытался отдалиться, отворачиваясь, но куда там:

— Не издевайся, скотина… раз решил убивать — убивай, а не рассусоливай.

— Тебя убить успеет и заказчик за невыполнение… — надавил ножом на скулу, тем не менее, не повреждая кожи, — …ведь верно?

Ожидая боли, тот зашипел и, вздохнув глубже, проворчал:

— А ты попробуй догадаться с трех попыток…

Захария, чуток задумавшись, предположил, тем временем медленно спускаясь лезвием по его шее вниз, уже оставляя легкие царапины:

— В лучшем случае тебе не заплатят. В худшем убьют на месте. В самом худшем — засадят поглубже и подальше и будут использовать как игрушку для утех, — фыркнув, растянул губы в коварной полуулыбке. — Я бы выбрал третье.

Взор глаз убийцы при этих словах стал уничтожительным. И жаль, что черные линзы почти свели эффект от этого взора на нет.

— Хватит издеваться, ты, сукин сын!.. — и от неожиданности вскрикнул от пореза на левой груди, над самым соском.

В глазах и в голосе Захарии вновь появился холод:

— Не в том ты положении, чтобы делать такие заявления… — и он, быстро слизав ту пару капель крови, что была на кончике ножа, наклонился к его груди, проходясь уже по царапине со смаком и неторопливо.

Убийца под ним напрягся, дергая головой и сгибая колени, пытаясь как-то его отпихнуть, но это производило только обратный эффект. Это заводило… Тихо звенели и погромыхивали наручники об спинку кровати оттого, что он так яростно дергал руками, и нос щекотал легкий запах крови — похоже, от этих дерганий еще и кожу на запястьях местами содрал. И Захарии это начало нравиться.

— Проклятье… — выдавил убийца, скрипя зубами, — прекрати уже издеваться!

Но останавливаться не было в его планах — и вот язык уже добрался до самого левого соска и, обведя по окружности, стал играть с ним, вызывая еще более бурную реакцию, которая на этот раз проявилась не в более яростном сопротивлении, а напротив: он застыл, напрягая тело до крупной дрожи и шумно дыша, в нем бурлила сила, и от этого тянуло идти дальше. И болезненный укус в сосок заставил его рыкнуть и, выпустив его истинную лисью личину с тремя хвостами, сбросить рывком головы парик черных волос, скрывавший его настоящую огненно-рыжую шевелюру и мешавший выпрямить уши. Захария на эту метаморфозу отреагировал не очень бурно, только усмехнувшись — как говорится, рыбак рыбака. И после оценки его оскала и гневного рычания сам распустил свои хвосты, взмахнув ими, отчего по помещению прогулялся ветерок:

— Издеваться или нет — тут уж моя воля… — и, уже пройдясь по порезу левой ладонью и спустившись на живот, обвел указательным пальцем пупок, тут же подцепляя трусы и забираясь в них.

Впервые во взгляде убийцы появилась паника, а дрожь усилилась, в запахе появилась примесь страха:

— Может, хватит?! Решил убивать — убивай! Хватит уже!

Подобная реакция навела на подозрения, и он притормозил, вынув руку из его белья:

— У тебя был секс с мужчинами? И если был, то как давно? — вопрос прозвучал серьезно — серьезен был и взгляд светло-голубых глаз.

Но тот лишь возмутился и огрызнулся:

— Не твое дело!

— Я спрашиваю, — в ход вновь пошел нож, приставленный слишком однозначно к горлу, — был ли и как давно?

Убийца, напрягшись и зажмурившись, часто дышал, вновь пытаясь безуспешно выкрутиться из наручников — и ответил только минуты через полторы:

— Не было…

Захарии стало досадно: «Ничего для такого дела я с собой не взял. А если с налету, не хватало еще, чтобы он сжался и заставил меня взвыть от боли. А так можно, и еще как… И сколько не угрожаю, а убить его я не могу без приказа…» — размышляя об этом, он вновь стал водить ножом, но уже по его телу, оставляя легкие царапины и, спустившись к трусам, легко надавил острием на выступ его достоинства в них, заставив напрячься и поежиться:

— Что ж, сделаем так, что этот день ты никогда не забудешь… — и, левой рукой забравшись в карман своих брюк, достал оттуда ключи и зажигалку.

Во взгляде убийцы паника поутихла, появилось однозначное выражение «Что это еще за хрень заморская?». Белый кицуне изобразил само коварство одними глазами — и с забавным для себя и щекочущим чувством встретил новый горящий взгляд в упор…

В комнате был предусмотрен камин для чисто декоративных щелей, огонь изображался с помощью поддуваемой снизу бумаги. Но Захарии даже такой вариант вполне годился, и вскоре там уже вовсю разгорался настоящий огонь из поломанного дорогого табурета. Сняв с ключей брелок-печатку и найдя подходящий штырек на роль ручки, он прикрепил его к нему и сунул в глубину горящих деревяшек. И, решив скоротать немного времени, достал из мини-бара коньяк, приятно опаливший горло. Треххвостый на кровати притих, хотя, судя по активной возне, не терял надежды выбраться. Правда, щелчка выбиваемого сустава не было слышно, так что волноваться не стоило сейчас.

Десять минут — и белый кицуне извлек раскаленную печатку из угольков, довольно усмехнувшись. Наконец уверившись в том, что реально сейчас запахнет паленым, убийца зарычал в очередной раз, пронзая глазами и намереваясь пинаться — но, уловив уже знакомый жест ножом, уткнувшимся в колено, притих. Захария вновь захотел устроиться вольготно между его разведенных бедер. По взгляду и блеску глаз за черными линзами было видно, насколько ему не нравится это и перспектива грядущего. С тяжелым громким стуком на прикроватную тумбочку была поставлена бутылка с водкой. Красный от жара брелок, ставший клеймом, приблизился к лицу под белой краской, вынудив вжаться в подушку.

— Где бы мне поставить метку?.. — задумчиво пробормотал белый кицуне. — Может, на твоем личике? Или… — медленно повел вниз, — на твоем дружке?..

— Поставь на свой болтливый язык! — выплюнул убийца, опять не выражая ни капли страха.

«Отсутствие страха полезно лишь самоубийце», — мелькнула мысль у Захарии в голове, и он безо всяких знаков таки прижал клеймо к коже, не поведя и ухом на крик неожиданности и потекшие по щекам слезы, отчего макияж майко приходил в негодность. Колени сжались на боках, будто они здесь действительно занимались сексом, но на деле это было лишь реакцией тела на боль. Через пару секунд печатка была убрана, оставив после себя на левой половине груди, прямо на месте пореза ножом, вписанную в круг латинскую букву «Z».

— Вот так, — подвел итог этому белый кицуне, беря уже открытую бутылку водки и окатывая ее содержимым грудь треххвостого, отчего тот опять закричал и зашипел, вновь пуская слезы на штукатурку на лице. — Будет тебе память о нашей встрече. И вздумаешь это свести — появится снова, но уже на другой части твоего сладкого тела… — и вновь слез с кровати, слыша себе в спину не самые лестные определения, прерываемые шипением и тихим кашлем.

Все-таки, несмотря на то, что все происходящее должно послужить уроком этому парню, стоило обработать ожог не только обеззараживающей все и вся водкой, но и чем-нибудь еще заклеить. Благо, в сервис комнаты входила и аптечка в ванной. И даже не обращая внимания на удивленные взгляды незадачливого убийцы, Захария смазал это дело мазью и заклеил марлей на пластырях, а потом и продолжил внимательно оглядывать привязанного, сидя на краю кровати и попивая коньяк.

Лицо рыжего, на его взгляд, выглядело, так сказать, уже не самым лучшим образом. Вспотел, слез напускал, губы кусал и облизывал — словом, испортил весь марафет, как девушки это называют. И вновь удалился в ванную, вернувшись уже с тазом, наполненным водой, и тряпкой. Тот с досадливым, злым, усталым и даже изможденным видом закатил глаза:

— Прекрати уже… хватит… убей и не мучай…

Но белый кицуне не стал ему отвечать, просто принявшись смывать всю эту штукатурку и краску, не больно-то обращая внимание на его отфыркивания и ругань, а также то, что попытался в лицо ему плюнуть. А потом и вытер покрывалом, как полотенцем, усмехаясь довольно:

— Так тебе намного лучше.

— Заткнись… — прошипел он, отворачивая голову в сторону и уже не реагируя на то, что его рыжую шевелюру освобождают от скрепляющих ее невидимок. — Говорю же: прекрати…

В тоне его голоса больше не было спеси, не было той жгучести, той уверенности. Он уже даже не пытался вырвать свои руки из наручников. Неужто сдался и смирился? Но нет, глаза горели прежним огнем, хотя и затаенным поглубже. Такие, как он, не смиряются…

И то, что он загорелся желанием отомстить за подобное обхождение, преследуя его все эти полгода, только лишний раз эту непримиримость подтверждает.

Это принесло определенное разнообразие в повседневную жизнь Захарии. Этот огненный треххвостый был истинным Корио — кицуне-преследователем. Он никогда не медлил, нападал, не останавливался ни перед чем, даже перед бессмысленностью всех этих попыток добраться до его глотки. Ради этого он даже поступился Кодексом наемных убийц, расправившись с заказчиком, который за невыполнение задания хотел его самого устранить. Но не отступил ни перед чем. И гадать, откуда он выскочит на этот раз, что скажет, и насколько сильно оскалится в момент, когда его назовут «Ая-тян», насколько сильное его глаза будут гореть по десятибалльной системе, когда и если его сможешь схватить и приблизить к себе. И покажет ли он свой лисий огонь… Мда, Захария никогда не думал, что будет настолько увлечен подобными играми и будет получать удовольствие от насмешек над представителем своей расы. Да вообще представителем нечистого племени, а не человеком. И жить стало уже не так скучно, а даже весело.

«Но надо как-нибудь по-новенькому его подколоть, — стал размышлять Захария, налив себе коньяка в стакан и потягивая его, при этом вольготно устроившись в кресле перед телевизором, вещающим развлекательное предновогоднее ток-шоу, — а то стоит переносить наши отношения на иной уровень. Повыше, так сказать…» — в уголках рта притаилась ухмылка. И вдруг в дверь позвонили — и, глядя на экран коммуникатора, белый кицуне вздернул бровь в недоумении, но все-таки нажал кнопку ответа:

— Чего тебе, Сасагава?

Если Захария был правой рукой Ала, то этот человек — левой. Стриженый почти под ноль, он уже и сам не помнил точного цвета своих волос — да и кому это надо вообще.

«Да одна из наших девочек тебе подарок передала. А то ты ушел так шустро…» — усмехнулся в экран.

Белый кицуне, задумавшись и разглядывая подозрительно эту усмешку с минуту, все-таки открыл дверь, сразу протягивая руку:

— Давай ее сюда.

Сасагава вздохнул:

— А дарительнице передавать ничего не надо разве?

— Передай ей мои сердечные благодарности… — ответил несколько досадливо.

И человек лишь тогда отдал ему сверток, по размерам которого можно заключить, что в нем музыкальная шкатулка или что-то вроде того. Внушительная такая музыкальная шкатулка. И тяжелая, явно не дешевка. Захария, вернувшись к себе и забыв о подарке на то время, пока допивал коньяк неторопливыми глотками, все-таки решил его открыть из чистого любопытства.

Спустя минуту окна предпоследнего этажа хоть и не элитного дома в центре, но и не хибары на окраине были выбиты взрывом, и наружу вскоре вырвались языки пламени пожара…

Тело ломило, и каждая мышца была будто налита свинцом. И веки оказались тяжелы словно надгробные плиты в склепе. Ну и сравнение, право слово…

Захарии все-таки удалось открыть глаза и кое-как оглядеться. Находился он хотя бы в комнате, а не в подвале, если вспомнить последние события. И даже не связан, впрочем, не в самом лучшем состоянии — перевязанные туго и обильно до уровня выше локтя руки пекло и саднило. И, судя по всему, их неплохо так обожгло. Спасло лишь рефлекторно сработавшее заклятье силового поля, иначе его бы на куски разорвало.

— Одна из девочек… значит?.. — произнес немного сипло, глядя в потолок и покашливая от остатков дыма в легких и запаха собственной паленой шкуры: «Надеюсь, волосы мне там не спекло с ушами…».

И внезапно раздался короткий скрежет — и к горлу прижался холодный металл. Повернув голову, белый кицуне с изумлением для себя увидел выпрямляющегося на стуле и зевающего Аяхито, потирающего щеку и неуклончиво державшего лезвие своей короткой катаны у его шеи.

— Так, молчи и слушай… лишнее движение — и я тебе кишки выпущу. А сейчас я принесу поесть. Голоден ведь, не так ли? — оранжевые глаза смотрели серьезно.

— Да, и еще как… — кивнул и, окинув взглядом комнату внимательней: шкафы с разным барахлом, ноутбук в уголке на столе, одежда — все как обычно, спросил: — Ты меня спас, что ли?

— Можешь считать и так, — отозвался он, убирая клинок обратно в ножны, поднимаясь и завязывая потуже шнурок своих спортивных штанов. — Просто не люблю, когда какая-то шушера… — осекшись и задумчиво посмотрев в стену, перевел обозленный взгляд на него. — А говоря по чесноку, я просто терпеть ненавижу допускать мысль, что я мог когда-то попасться тому, кого может обдурить обычный человек, подсунув бомбу!

Захария сконфуженно хохотнул:

— Мда уж… что правда, то правда… прокололся я…

— Не устраивай исповеди, а то меня стошнит, — оборвал его рыжий, быстро покидая комнату и возвращаясь практически через полчаса с супом и блюдом из рыбы с красными бобами.

Кое-как сумев принять положение сидя, белый кицуне облизнулся с голодным блеском глаз, чувствуя на расстоянии, что сделано неплохо:

— Такое чувство, что спал я долго, — а заметив, как Аяхито притормозил, сказал с ноткой требования: — Давай уже скорее поесть!

— Во-первых, два дня. Во-вторых, — чуть прищурился, приглядываясь к нему, — ты что, действительно думаешь, что я все это сделал за просто так?

Захария досадливо закатил глаза:

— Конечно, не думаю! Но эти два дня я ничего не ел, поэтому отложим этот разговор на потом, а?

Рыжий помотал головой несколько сокрушенно:

— И никакой мысли, что еду я мог отравить… — отдав ему суп, а рыбу оставив на столике, рядом с кроватью выполняющим роль тумбочки, махнул немного резко средним хвостом, скрестив руки на груди. — Хотя я и действительно не отравил, но не думал, что ты настолько наивен.

— Я не наивен, Ая-тян… — начал и дернул правым ухом, покосившись на напрягшегося от этого треххвостого, — просто если бы ты хотел меня убить… действительно хотел убить, то дал бы мне умереть там и не перевязывал тут.

— Это-то верно, но… — начал Аяхито и, заметив, как белый кицуне нахмурился, чуток насторожился, спросив: — В чем дело?

— Аяхито, — впервые обратился он к нему по имени, посмотрев в упор несколько искоса, — не думаешь же ты, что я могу держать ложку такими руками?

Рыжий кицуне цокнул языком, посмотрев в сторону — и, все-таки кивнув, уселся сбоку от него на кровати и, взяв в ложку супа, стал его скармливать ему. И Захария не упустил в этом случая повнимательней приглядеться к чертам лица этого Корио, его жестам, да и впервые он его видел в простой кофте и мягких спортивных штанах — то есть, настолько по-домашнему. И это ему нравилось, включая то, что собранные в короткий хвост на макушке его волосы цвета огня все равно оставались непослушными, и вылезшие на висках пряди придавали миловидности и еще большей уютности.

«Странно, я себя никогда еще так не чувствовал…» — подумал, жуя уже рыбу с бобами и решая попросить зеленого чая. Все здесь пахло этим парнем, и почему-то это наводило на не совсем хорошие мысли и желания. И почему-то этого вдруг не захотелось показывать. Впрочем, отчасти понятно, почему — тот вспылит и еще отомстит, упаси Инари…

Но, видимо, попытка скрыть провалилась, потому что Аяхито что-то заподозрил и отодвинулся:

— Сейчас принесу чай … — и поспешно ушел.

Белый кицуне щелкнул языком недовольно: «Где я мог проколоться? Вроде ж умею контролировать себя, и… эх, значит, потерял сноровку…» — но тут же отмел эти мысли, когда увидел, что рыжий принес зеленый чай. Это выглядело в некотором роде странно.

— Не отравлен он, — пробурчал он, усаживаясь обратно и подергивая своими ушами в знак того, что этот подозрительный взор светло-голубых глаз действует ему на нервы.

Захария помотал слегка головой:

— Я не про это… — и, прикрыв глаза и вздохнув, улыбнулся немного печально. — Я должен был догадаться, когда понял, что ты так мастерски скрывал свои намерения…

— Чего? — поднял свою левую рыжую бровь треххвостый в недоумении. — Ты о чем там бормочешь?

— Да ни о чем, — ответил, принявшись торопливо и едва не обжигаясь, пить чай. — Вот сейчас поем — и пойду обратно. Ал наверняка в ужасе, думая, что я помер.

И тут Аяхито вдруг резко вскочил на ноги, ударом наотмашь выбив чашку у него из руки, отчего она ударилась в стену рядом с окном и, разбившись, разбрызгала остатки чая.

— Да, я телепат, как и ты, хотя и более слабый! — коротко рыкнув, схватил со стула свою катану и приготовился ее вытащить, глядя в упор на Захарию с угрозой. — И если ты сейчас еще раз дашь понять, что намерен слинять и отказываешься быть серьезным, я тебе все кишки выпущу, не глядя на то, что ты безоружен и нужен мне живым!

Белый кицуне с опешившим видом взирал на его ярость, замечая еще при этом уязвленность и острое нежелание поступать так, как он говорит. И еще… Не ощущая раньше с его стороны подобного, он не мог некоторое время овладеть голосом, а потом задал вопрос, напросившийся с самого начала:

— Так ты мне подыгрывал?

Рыжий, скрипнув зубами и расслабившись, опустил катану и положил обратно на стул, бухаясь задом рядом на край кровати:

— Ну, это было забавно. Типа как салочки, детство напоминает немного…

Захария хохотнул не без нервов:

— Отличное детство — втыкать железки друг в друга и пытаться голову снести…

— Какое уж было, — произнес ровным и даже спокойным тоном Аяхито, поворачивая к нему лицо. — Я что, по-твоему, похож на полного олигофрена, чтобы полгода пытаться тебя угробить?

— Хм, — наигранно задумался, — даже не знаю, что тебе ответить… — и, заметив намек на гнев в его мимике, он поспешил поправиться. — Нет, не похож. Но ты мстителен, поэтому и подумал…

— Эх, меньше думай, а больше замечай… — вздохнув, рыжий просто приблизил свое лицо к его лицу, глядя пристально и даже вкрадчиво. — К примеру, то, что будь я всерьез намерен тебя убить, я бы использовал другие способы, кроме того, чтобы караулить в темных подворотнях и строить из себя сталкера рядом с твоим домом.

Конечно, Захария давно заметил слежку за собой даже дома, но зная о том, что это всего лишь данный треххвостый, научился ее не больно замечать. И, получается, это спасло ему жизнь на этот раз.

Они просто смотрели в упор друг на друга. Внимательно и задумчиво. И кто знает, сколько бы времени еще прошло этих гляделок и взаимных передразниваний в помахиваниях хвостов, если бы Аяхито не спросил с усмешкой:

— Только не говори мне, что тебе не приходило в голову, что это зайдет дальше моих попыток тебя замочить?

Белый кицуне, также усмехнувшись, взял его за подбородок, чуть наклоняя свою голову в сторону и немного дергая бровью от боли — обожженные руки никто не отменял:

— Приходило. Только я планировал это немного иначе… и не думал, что ты меня раскусишь, без предпосылок с моей стороны.

И неожиданно рыжий посерьезнел, выскальзывая из слабой хватки на подбородке:

— Раз тебе настолько все не нравится, можешь действительно проваливать.

— Прости, — примирительно улыбнувшись, Захария тихо бросил: — С Новым годом тебя.

— Что? — Аяхито, опешив, отпрянул от него еще дальше, и каким же наслаждением было наблюдать на его лице румянец.

И, до крайности довольный этим, он повторил:

— Я не потерялся во времени. Этот год кончается сегодня в полночь. Поэтому с Новым годом, Аяхито, а теперь скажи, как ты собираешься праздновать.

Тот, нахмурившись, проворчал, поднимаясь с кровати:

— Между прочим, я тебя к столу не приглашал.

— Ой, да ладно, будто ты оставишь меня без праздничного блюда. Или хочешь сказать, что кого-то себе нашел и к нему свалишь?

Треххвостый, издав почти стон досады, развернулся всем телом к нему, скрестив руки на груди:

— Послушай, если я тогда был в костюме гейши, это еще не значит, что я всех и всякого развлекаю, а также могу вести себя, как куртизанка!

Захария решил его подловить:

— То есть, хочешь сказать, что с мужчинами у тебя правда не было, но ты запал на меня, а потому получается, я буду у тебя первым? — и застыл, начиная думать, что зря озвучил свои мысли.

Потому что на лице Корио и в мыслях, которые теперь он не больно старался скрывать, не было уже спокойствия, а только желание вмазать или того хуже — выпустить кишки согласно его угрозе. Пятихвостый соображал тайно, как лучше от него отбиться, чтобы по возможности исключить быстрое повторное нападение, но спасение пришло неожиданно в лице звонка в дверь, и ему пришлось пойти открывать.

Вернулся довольно быстро и уже спокойный. Белый кицуне с любопытством спросил, поставив уши торчком:

— Кто приходил?

— Курьер, — задумчиво посмотрел на конверт, уже вскрытый, в своих руках, — принес записку от Альбо Бертано, твоего…

— Неважно, — прервал Захария, в свою очередь не больно довольный. — Я тебя просил его вскрывать?

Аяхито перевел задумчивый взгляд на него:

— Не просил. Но и адресовано оно не тебе.

— А кому? — широко раскрыл глаза от удивления.

Ответил он после довольно затяжной паузы:

— Мне… — и, вынув саму записку, прочитал, легко шевеля губами.

Пятихвостый не мешал, погрузившись в свои мысли: что мог кумитё написать в записке тому, кто следует столько времени по пятам его домашней зверушки? Если только то, что, мол, не тронь, не твое, а то еще попортишь… Вдруг рыжий резко воскликнул:

— То есть, как ты дрочишь в душе с моим именем на устах?!

Белый кицуне аж вскочил с кровати, будто и не было этой слабости и тяжести в теле:

— Откуда он это узнал?! — и рефлекторно перехватил то, что ему едва не влетело в лицо, хотя это и оказалась всего лишь скомканная записка.

Густо покрасневший, Аяхито уничтожал все вокруг своими глазами в переносном смысле:

— Захария… ты просто тупой извращенец! — и ушел, громко хлопнув дверью.

А ему осталось только раздосадовано пробормотать не самые лестные определения в адрес человека и, развернув бумажку, прочитать:

«Здравствуйте, Аяхито Такеширо.

Я, Альбо Бертано, давно заметил Вас — к слову сказать, еще на том праздновании моего праздника полгода назад. Разговор с горничной, тогда Вас освободившей от наручников, был очень плодотворен. Также я в курсе того, что мой подчиненный, Захария, оказался в немилости, и Вы стали его преследовать, хотя сомневаюсь, что в этом был бы какой толк. Но отдаю Вам должное, упорства Вашей натуре не занимать, как и привлекательности. Но если бы истинная цель этих нападений осталась для меня загадкой, я бы их уже пресек, а потому можете не волноваться насчет моих людей — если Вам захочется увидеть Захарию днем, то сможете это сделать, предупредив меня.

И, кстати говоря, большое Вам спасибо за то, что спасли ему жизнь. Признаюсь, у меня давненько были сомнения насчет моего другого подчиненного, и можете не беспокоиться — наказание для него будет суровым. А Вы пока присмотрите за Захарией всю следующую неделю — я даю ему отпуск для выздоровления и восстановления своих сил. Может, он хотя бы перестанет так часто самоудовлетворяться с Вашим именем на устах.

С Новым годом и всего наилучшего.

С уважением, Альбо Бертано».

— Проклятье… — выдохнул белый кицуне сокрушенно, выкидывая эту бумажку. — Ты идиот или притворяешься, Ал? Кицуне не просто лисички, и такое сводничество даже меня выбешивает! — и, выйдя из комнаты, сходу сказал: — Ая, не выпендривайся, это же нормально для взрослого мужика, как я!

Тот, просто стоя в коридоре, оперевшись спиной на стену и скрестив руки на груди, пробурчал:

— Сам ты Ая. И я это знаю, просто… — не закончив, прикрыл лицо.

И не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что он смущен…

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,007 секунд