Поиск
Обновления

19 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

22:05   Мир-доппельгенгер

00:06   Ведьмак

14 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

03:17   С точки зрения науки

11 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

16:44   Взаперти

01 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

12:37   Изнанка

все ориджиналы

Импринтинг. Чужая шкура - Часть 3. Сумрачный лис  

Шли годы, я втянулся в колею своей жизни, периодически поступая на обучение в новые учебные заведения и постигая новые знания, как в медицине, так и в боевых искусствах. Может, и я выгляжу каким-то идеалом, а шрамы на моем теле заводят (бабником как был, так и остался, плюс ко всему), но идеалом я далеко не был. Потому что у идеалов не бывает Марианской впадины вместо сердца. Спасибо, Аки, твой урок я запомню…

Сколько прошло лет? 200? 300? Уже тот самый старший сын Бенави-сана готовился к своей смерти, давая последние корректирующие наставления своему сыну Сабуро, который вовсе и не собирался становиться наследником, всерьез разговаривая со мной о том, чтобы протолкнуть на это место своего младшего брата. Не сказать, что во мне проснулась горячность и какой-то азарт — мне просто хотелось служить достойному Хозяину, и что Сабуро, что Кано, его младший брат — оба отвечали моим стандартам о достоинстве. Притом, было ясно видно, что невеста Сабуро неравнодушна как раз к Кано. Шепча на ухо советы и напрямую высказывая свое мнения о делах и решениях, давая намеки на разрешение проблем и избежание ловушек, а также иногда давая уроки боя с кицуне молодым талантам клана Корсонау, я приобрел репутацию серого кардинала. Я и есть серый, в принципе. Только не кардинал…

Я никогда не подсчитывал в точности, сколько мне лет от роду, но одно событие послужило толчком для этого. Смерть Акихиро. Тогда у меня была своя больница со всеми новыми разработками в аппаратах (томографы, МРТ, УЗИ — лишь из стандартных) с персоналом из нэдзуми, доход стабилен, периодически я устраивал себе отпуска на разных материках, находя компанию из девушек и парней приятной наружности… Может, что и могло сгладить мой шок и ту пронзающую и разрывающую на куски боль, но этого под рукой не оказалось, грубо говоря…

Главой клана был выбран старший сын того самого Кано, пропихнутого старшим братом на уготованное ему место. И он, зная о моем пристрастии к этому золотому Тенко, постарался деликатно сообщить эту новость (в чем я ему благодарен — мы с ним были в натянутых отношениях, часто скандалили… впрочем, он жесткая личность). Но, несмотря на его осторожность, мои ноги все равно подкосились, а забытые за давностью слезы вновь покатились из глаз.

Аки, мой Аки… почему же твоя богиня не дала тебе смерти после моей? Почему я был таким эгоистом, что послушал свою темную сторону, попросив молчать о том, что я выжил? Хотя, вполне вероятно, тебе бы не продлило жизни знание об этом, но… ты бы… зная тебя, уходил бы ты без сожалений…

Но одно успокаивает — ты знал, что твой младший брат жив. Что он напряг весь свой дар обращения с Водой, чтобы изобразить смерть, что ему удалось перехитрить твою теперь вдову… Ты знал это при смерти, а я узнал только после твоей смерти. Да, это успокоило. Но не могло вернуть тебя…

В первую ночь после известий об Аки я заперся в подвале вместе с Минку, приказав связать меня цепями и надеть на меня глухой намордник. Есть такое явление, как «мертвый волк» — когда тот, кого волк выбирает своей единственной любовью, умирает, тот следует за ним каким-либо способом: перестает есть, не желает ничего, ищет смерть. Потому что сердце разбито. А если он остается жить, то это распространяется лишь на тело — но никак не на душу. Да, я был знаком со случаями, когда такие «мертвые» вновь оживали, возвращались в общество и даже любили — новых и таких же дорогих для них существ. Но это было перерождение души, они менялись. Притом, тот, кто выступал заменой, должен был потратить немереное количество сил, чтобы создать «мертвому волку» новую душу, взращивать ее на бедной почве… И, что странно, в таких парах даже чувствовалось большее счастье, чем когда тот волк был со своей умершей «второй половинкой». Может, предательство своей природы и известной «волчьей верности», может, милосердие Моро…

Но в моем случае все оказалось извращенней. Мое запечатление на кицуне и тут сыграло малоприятную роль. Я видел долг в служении Корсонау, и я не мог умереть без разрешения на то своего теперешнего Хозяина. А тому я лично сказал, чтобы он мне такого разрешения не давал. Я сам себя загнал в ловушку. С вновь пробитой насквозь душой и растоптанным в пыль сердцем я был вынужден жить днем, скрываясь за прежними улыбками, пошлыми шутками и короткими связями, а с полуночи до шести утра брала свое природа оками, заставляя рваться, выть и молить о смерти — но и тогда слышали это лишь глухие стены подвала под домом, безразличная ко всему Минку, а не позволяли этому вырваться цепи, ремни и намордник. И высыпаться мне удавалось на работе — на кушетке, в обеденный перерыв. Да, старость вступала в свои права, несмотря на прежний облик вполне молодого мужчины, но тело работало на износ, вбирая словно губка каждую возможность отдыха и используя каждую доступную крупицу энергии…

И Шого-кун… нет, я вовсе не рыдал от радости, когда его увидел снова — уже со всеми девятью хвостами, но все с такими же замашками отбиваться от малейшего с моей стороны домогательства. Взгляд его стал взрослее и мудрее… Почему-то я почувствовал себя отцом… Возвращаясь к тому, что я не рыдал — я просто подбежал к нему, словно мы не виделись каких-то два дня, намереваясь просто обнять и затискать. Мне не хотелось помнить той боли от его потери плюс к теперешней, от дыры в самом себе. И он понял мои намерения — и со своей коронной фразой «Катись ты, старый извращенец!» отступил, подставив мне подножку и дав упасть. Не сказать, что я не мог этого избежать — падения, то бишь, — просто я был слишком счастлив его видеть…

Он время от времени приходил ко мне в больницу. И те несколько лет, в течение которых бушевала моя волчья натура, требуя смерти, он заменял меня на месте врача, давая лишний шанс поспать. За что я ему безмерно благодарен…

***

Прошло 10-ть лет после смерти Акихиро. Была ночь, и проводил я ее в своей кровати — те ночи буйства остались позади неприятными воспоминаниями и тупой болью в заиндевевшем рубце, оставшемся вместо сердца. И разбудила меня вспышка, разом заставив вскочить, держа наготове сюрикен — знаете же эти метательные звездочки. Но ничто и никто не ворвалось и не ворвался ко мне, чтобы лишить жизни. И потому, вернув спокойствие, я натянул халат и спустился ко входной двери, чтобы проверить, что на улице произошло — а вспышка была именно с улицы. Так каково же было мое замешательство, когда я обнаружил маленького лиса — еще совсем лисенка, — на пороге дома, буквально у себя под ногами. Истекающего кровью и с кинжалом, воткнутым в левую ладонь. Правая рука была сломана, гематомы и сломанные ребра. И, похоже, над ним долго издевались.

До своей больницы донести его не строило никакого труда, а накладывать шины и вылечивать я всегда умел. Была только проблема в том, что так изранили его никто иные, как мои сородичи, оками. А потому реакция на меня у него была понятная — ужас, страх, крики, дрожь, тахикардия и открытые раны, от попыток сбежать — новая боль. Тут мне снова пригодился Шого-кун и его умение убеждать, а то бы и не знаю, что с этим мальчишкой делал.

Имя его было Кайоши Шигикахара, кицуне Рейко (призрачная лиса) с черно-серой шкурой и зелеными глазами, которые сравнить можно было разве что с дорогими изумрудами. 14-ть лет, родители изучали оками, из-за чего попали под горячую руку и были убиты. А ребенок просто не вовремя вернулся домой. Уходить ему было не к кому. И платить за лечение нечем. Мдя, вот уж поработал на халяву, называется… ну нет, халявы он у меня не дождется…

— А долго еще мне тут находиться? — спросил он однажды, бросая внимательный взгляд больших глаз из-под густой неровной челки в мою сторону.

Завязывая бинт и таким образом заканчивая с перевязкой тех ран, что хорошо заживали, я ответил:

— Пока не выздоровеешь. А до этого времени надо решить дело с оплатой… Если взять в расчет то, что у тебя за душой ничего, то можно работой… — взял осторожно его левую ладонь и стал снимать повязку с нее, уже чувствуя неприятный запах.

От лисенка завеяло страхом, дыхание его сбилось:

— А что я должен буду делать?

«Сделать мне приятно язычком…» — пошутив так в мыслях, я посмотрел на него в упор внимательно и задумчиво, потирая свой подбородок и разглядывая черты лица и при этом сам не понимая, зачем это делаю:

— Готовить умеешь?

Вид у него был взволнованный и еще с признаками страха. Будто бы я тут собираюсь его съесть. Не буквально, так сексуально. Но нет, клятва Гиппократа связывала меня покрепче всяких моральных обязательств.

— Только простые блюда… но если будет книжка с рецептами… то смогу что посложнее…

— Ну, рецепты можно найти… — оголяя его левую ладонь (в которой некогда был нож, протыкавший ее насквозь), я нахмурился, разглядывая прослойку белого гноя в ране. — Хм… но сейчас вот эта штука важнее. Надо гной удалить, а это не самое приятное зрелище… — и крикнул в сторону двери: — Минку, принеси мне местную анестезию, два шприца! И скальпель!

Кайоши побледнел, откровенно находясь на границе того, чтобы впасть в панику:

— А-а-а… это больно? — заикание и взгляд на травмированную руку.

Не стану углубляться в рассказ о том, как я его успокоил и удалил гной, позаботившись о том, чтобы попросить его отвернуться. Вскоре после этого я забрал его к себе домой, устроив на диване в гостиной. Так у меня было больше возможности следить за ним и его выздоровлением, а у него — следить за моим образом жизни и тем, что готовит мне Минку. Потому что в мои планы не входило то, что он первое время будет путаться под ногами. Мои профессиональные интересы (и врача, и убийцы) этого никак не позволяли.

И я не говорил ему, что являюсь кем-то кроме врача. Вот еще… И скрывал свою извращенскую натуру. Дожидался того момента, когда смогу сказать решающую все фразу о том, что он не мой пациент — и уж тогда…

Меня могут обвинить в педофилии, и я отвечу, что да, я не без этого греха. И врачом я при этом остаюсь, потому что, повторю, клятва Гиппократа для меня священна — а согласно ей, в связи с пациентами я вступать никак не могу и не имею права.

Правда, Шого-кун использовал тут свое на меня влияние и взял обещание о том, что я не стану заниматься с этим лисенком сексом. Ну ладно, есть другие способы получить удовольствие, не доходя до главного…

***

— Эх, все-таки врачом быть хорошо, когда делают такие подарочки! — закрыв за собой дверь, чтобы не впускать холод, я разделся в прихожей, а потом, пройдя шумно в гостиную, поставил на стол бутылку выдержанного виски. — Кай, полюбуйся, который год… 400 лет на дороге не валяются, помяни мое слово! — и, словно бы забыв про бинты его, ушуровал на кухню, где стал рыскать в поисках съестного.

Вслед мне раздались слова о том, что в духовке меня дожидаются картошка с курицей. Готовить этот мальчишка оказался очень даже горазд, а моему языку с животом это пришлось еще как по вкусу.

— Кстати, ты сам-то поел? — я без каких-либо приличий и правил этикета ел руками и прямо с противня.

Лисенок стоял в проеме двери и от моего вопроса сконфузился и напустил виноватый вид:

— Да… извините, что не дождался Вас…

О, духи… он выглядел так мило, что прямо так и хотелось на него наброситься — я же знал, что сегодняшняя перевязка будет скорее формальностью, чем необходимостью, точкой в его истории болезни и лечении.

— Да ладно, все пучком! — сказал ему бодренько и весело и, утолив первый голод, оставил все на столе и помыл руки. — Так, иди в гостиную, сейчас бинты снимать буду…

Пока он разглядывал принесенную мною бутылку и читал надписи на ней, я развязывал и разматывал бинты на его груди — и, прощупывая кожу, испещренную уже еле заметными бледными желтыми синяками, спрашивал о том, больно ли ему. И больно не было.

— Значит, в моей врачебной помощи ты теперь не нуждаешься… — сказано было по-прежнему моим веселым тоном и с улыбкой. — Не пациент… — и, я, хитро сверкнув своими синими глазами, уже целенаправленно пощекотал его голый торс.

Кай залился смехом, падая на диван и прижимая слегка уши. «Приятный смех… блин, как я долго ждал, что прямо не хочется сдерживаться…» — подумалось само собой, а моя правая рука вдруг обхватила его за пояс и прижала к телу — при этом я сам почти лег и игриво куснул в шею, принявшись тут же зализывать образовавшиеся ямки. Реакция на это была — смущение и некий стыд, судя по запаху (а лица его я не видел в достаточной степени):

— Хаул-сан? — обернулся на меня, светя густой краской на щеках.

Мне же захотелось поиграть в незнание:

— М? — промычал томно, глядя через плечо на него исподлобья и медленно облизываясь. — Ты что-то хотел, Кай?

— Ну, Вы меня укусили… — был мне тихий ответ с еще большей нервозностью во взгляде.

— А ты предпочтешь, чтобы еще раз лизнул? — протяжно провел языком почти от плеча до угла нижней челюсти. — Или поцеловал? — с присвистом чмокнул, тем не менее, не оставляя засоса.

С этого он уже зарделся откровенно, выдавливая из себя с некоторым страхом:

— В-Вы странно себя ведете… — голос несильно, но дрожал.

У меня вызвалась откровенная усмешка:

— Странно? Нормальное поведение с теми, кого хотят… — и, просто заулыбавшись, я добавил, помахивая хвостом: — Называется «сексуальное домогательство»…

Глаза Кая расширились:

— К-кого хотят?.. — и тут же спросил: — Вы хотите меня? — он растерялся.

— Да… — слегка сжал зубами его левое ухо и в довершение облизнул. — Тебе и это кажется странным?

Его тело едва заметно подрагивало:

— Немного, я же парень… — тихий голос и задумчивый взгляд в сторону. — И я кицуне, а Вы — оками…

Из груди моей вырвался более глубокий вздох: «Ты все еще делаешь эти различия?» — но не стал свою досаду выражать:

— Я би, на два лагеря… — погладил его левой рукой по подбородку. — И, если не заметил, я грешник… притом, меня кицуне привлекают больше, чем мои сородичи…

Снова пауза, колебания и страх в его запахе.

— Я не знаю, что в таких случаях делают… — продолжал попытки отвертеться. — Я никогда до этого… не был ни с кем…

«Как я и думал… и знал…» — подумал я с усмешкой и спросил вкрадчивым тоном, продолжая поглаживать его подбородок и шейку:

— А хочешь узнать?

Взгляд его зеленых глаз, полуприкрытых и сверкающих, был полон томления, что указывало на то, что эти прикосновения возымели эффект:

— Хочу…

«Есть!» — во мне полыхнул триумф, найдя на секунду отражение в глазах.

— …Это ведь не больно?

Этот вопрос мне задавали, уже не знаю, сколько раз…

— Вообще-то сомневаюсь, что без боли обойдется, у тебя же ни с кем не было… — последовал мой ответ. — Но я клятвенно обещаю, что постараюсь быть осторожнее и не оставить последствий на твоем юном теле… — и я прошептал горячо на ухо: — Или все-таки оставить последствия?..

Кайоши попытался возмутиться, называя мое имя, но получилось это слишком жалобно и тихо, что вызывало во мне тихий смех:

— Ладно-ладно… — снова поглаживание по его животу…

По сравнению со мной он был хрупок и мал — того и гляди, от слишком сильного сжатия или даже объятий ребра снова сломаются, а на коже проявятся свежие синяки. Но я не собирался быть с ним груб, как с женщинами, или обделять его лаской, как в сексе с мужчинами. Первый раз я хотел кому-то обеспечить до одурения приятный процесс… потому что во мне все жаждало довести до исступления и свести с ума от удовольствия…

— Где ты хочешь, чтобы я прикоснулся еще? — «А то хочется съесть прямо так…» — мои глаза смотрели хищно и жадно на него, одурманенного и лежащего на спине уже на моей кровати, в моей комнате, грудь часто вздымалась от утяжелившегося дыхания.

От этого он покраснел еще гуще — хотя казалось, что гуще могут только раки в кипятке, — и, взяв меня за руку, прижал ладонь в своему паху, который я до этого поглаживал и заставлял наливаться кровью его уже не детскую часть тела, что ниже пояса. И, когда я возобновил это, последовали крепкие объятья, заставляя удивиться. Почему-то я чувствовал мягкое тепло и какой-то внутренний отклик на это. Хотелось схватить в охапку и заявить, что он от меня не имеет права уходить…

Но нет, это для меня лишь игра. Я лишь его хочу, не более…

Его пальцы прощупывали мои шрамы на спине и боках, принося какое-то щекочущее ощущение, схожее с удовольствием, а моя ширинка сама вздымалась требовательно. Но я не мог дать ей свободы, как ни желал…

Каждое мое откровенное касание, каждое движение моей ладони на его члене заставляли лисенка едва не кричать, а мой хвост — почти вилять от того, как мне это нравилось. Да, мне нравилось это делать. Особенно когда я знал, что у него это впервые…

Думается мне, что от своего первого оргазма он едва-едва не потерял сознание. Потому как у него не хватало сил даже на то, чтобы не дышать через подушку. И тогда пришла мысль о том, что если он мне позволит мое следующее действие, я скажу о том, что он расплатился за свое лечение и волен идти, куда хочет…

Глубокий поцелуй, отчего наши клыки слегка задели друг за друга — и я, привставая, уложил его на лопатки, проскальзывая между его ног и нависая:

— А теперь, если ты не против, я бы тоже хотел удовлетвориться…

Он, откровенно и открыто отвечая на мой поцелуй, на это просто согласно кивнул, глядя из-под полуопущенных век. Он верил мне — и я от осознания этого не смог нарушить обещание Шого-куну, и уже из-за своей совести. Да, мне хотелось войти в него не только пальцами, и во мне было твердое намерение это таки сделать, но я не решился после этой веры в его взгляде оставить на нем свой запах, который не ушел бы до конца его жизни…

Спать я ушел в гостиную, оставив его в своей комнате. И утром ушел работать в больницу. Вечером меня ждал свежий, хотя и остывший ужин с запиской о том, что он благодарен мне за все… И в памяти невольно, сами собой, вспомнились слова…

— Хаул-сан… я Вам нужен?

— У тебя своя жизнь, у меня своя… лучше не делать чересчур долгих пересечений. Понимаешь ведь?

— Да, понимаю… просто спросил, ничего такого…

Губы его улыбались, а глаза, пусть и без слез, но плакали от одиночества…

***

Я наивно думал, что раз он ушел, то мы не встретимся. Реально, наивный. И мы не только встретились, но и успели обменяться словами о смерти, которую можем принести друг другу.

Прошло четыре года, и Кай вырос, понятное дело. Как оказалось, после своего тогдашнего ухода от меня его с теплотой приняла к себе Гильдия — компания из кицуне, которая действует против оками. А кто расправился с семьей этого мальчишки? Как помните, что они, родимые…

А я как раз убил одного из Гильдии по приказу своего Хозяина. Притом, у меня был мотив его пытать несколько часов, а потом освежевать, решив сделать из шкуры трофей. И вдобавок еще оставил какой-то след, который привел этого мальчишку ко мне…

В его руках был нож, который минуту назад был острым лезвием к моему горлу. Да, я играл в непонятки и говорил, что в честь нашей неожиданной встречи совсем не прочь спеть серенаду ему — выросшему и ставшему таким красавцем. Но рассудок-то мой знал, что здесь он не за моими серенадами, а из-за моей лжи…

Да, как врач, я даже добр… но я волк, и я убийца. И меня за это не терзает никакая совесть, Кай… да, можешь говорить о том, что не сможешь лишить меня жизни, даже если прикажут. А я тебя убью. И не моргну и глазом. Да, тебя это обижает. И потому можешь идти. Да, я даю тебе разочарование. Потому что не могу дать ничего, кроме него. Ничего, кроме него и боли…

***

Но Кайоши появился в моей жизни снова. И опять же — в качестве пациента. Он вышел на след тех, кто убил его родителей, и возжаждал мести. Только вот идиот — забыл, что ему всего 18-ть, и им расправа над ним будет развлечением…

Глава этой самой Гильдии по имени Озэму принес его почему-то ко мне, едва живого — и, когда Кай лежал в реанимации, у нас с ним произошел серьезный разговор. А сигаретный дым позволял мне успокоить нервы и мыслить трезво, позволяя разглядеть яснее, что этот лис любит Кая — взгляд красноречив, тревога в голосе уж явно не такая, которую питали бы из-за подчиненного. А непроизвольные движения указывали, что между ними было нечто больше поцелуев. И, думаю, мне показалось, что взгляд его выражал облегчение, что те оками порвали его сзади не собой, а посторонними предметами. Правда, разрезанный живот и еще многие травмы радости не вызывали. Выздоравливать ему придется ой, как долго…

Озэму просил передеать Каю, чтобы тот не возвращался. Что я и сделал. В его глазах было понимание и обида. И опять это одиночество. Мне совсем не хотелось его поддерживать, потому что доверять он мне перестал и никогда не станет снова, но губы и горло сами собой произнесли предложение поселиться у меня и в расплату за жилье убираться и готовить. Почему он так обрадовался? Хотелось бы мне знать…

***

Приглушенное, то и дело срывающееся от волнения, дыхание и нерешительный голос, которым выпалили:

— Хаул-сан… Хаул-сан… я люблю Вас!

Прошли полтора года с того дня, как Кайоши принесли ко мне, находящегося на пороге смерти. И он жил у меня, исправно убираясь там, где не успевали убраться нэдзуми и Минку, и готовил — и, что для меня нехарактерно, я его не трогал и даже не целовал. Мне этого хотелось, да, но что-то мешало — какой-то моральный блок, которому я и не сопротивлялся…

А вот сейчас он стоит передо мной, сжав от волнения кулаки, прижав уши и зажмурившись. Ждет, что я негативно к этому отнесусь… Но во мне была только досада и тупое нытье в груди в том месте, где было сердце…

Сидя на диване и закатив глаза, а потом уперевшись локтями в колени, я потер глаза пальцами: «Черт побери… за что мне это?..» — глубоко вздохнув, просто уставился в экран телевизора с выключенным звуком, не обращая внимания на то, что он показывал.

Сначала была тишина с тихими шорохами — и потом его добавочная фраза:

— Хаул-сан… я же серьезно…

«Да я уж понял, что ты не сценку из театра разыгрываешь!» — отозвался в мыслях раздраженно и, немного отодвинувшись, похлопал по дивану рядом с собой:

— Сядь… — и, с полминуты еще глядя на экран, спросил внешне спокойно: — И что во мне такого, чего нет в лисах и даже в других волках, повернутых на лисах?

Подумав обстоятельно, Кай ответил:

— Наверно, другим бы это показалось пустяком, но мне нравится, как Вы с радостью бежите на кухню проверять, что же я приготовил Вам сегодня. И то, как Вы реагировали, и то, что Вам нравилась моя стряпня… мне нравится Ваши манеры, повадки, привычки, пусть и бесит это ваше странное пристрастие бегать за девушками, но мне уже временами кажется, что Вы просто забавляетесь, играете… И Вы, наверно, не заметили, но я влюбился в Вас еще тогда, когда Вы меня спасли… а понял я это, лишь когда ушел… Но возвращаться было глупо — Вы бы прогнали меня, да и сейчас наверняка желаете того же… — пауза, не нарушаемая никем. — И можете не рассказывать про запретность этого, я и без этого все знаю и осознаю… — голос его был спокоен и монотонен, а взгляд направлен в одну точку на полу.

В голове моей исчезли все мысли, сразу излагаясь словами:

— Да, мне нравится, как ты готовишь, это не отрицаю… — сделав паузу, стал говорить тише: — Я это мало кому говорил, но все эти манеры, повадки и привычки лисьи. То есть, им я научился от лис… — хмыкнул мрачно и почти незаметно. — И тогда, когда тебя вылечил пять лет назад, я тоже забавлялся и играл, между прочим. И не пошел дальше лишь потому, что обещал этому Генко не идти до конца… — вздохнув, на пару секунд глянул в его сторону, а потом снова вперился в экран. — И не собираюсь я тебя выгонять. Уж чему меня научили эти травники и лекари — так это тому, что выгонять из дома в чисто поле нельзя… — сделав паузу, уже целенаправленно посмотрел на Кая. — А ты осознаешь, что если останешься со мной, то будешь вынужден меня и хоронить? Смывать тряпкой остатки жизни с уже холодного тела… и быть неспособным оставаться в этом доме, потому что мозг не будет покидать навязчивая мысль «Вот еще чуть-чуть — и он войдет в дверь, как раньше, прямо так кидаясь на кухню и ища, что же я ему приготовил…» — и говорил это я негромким глуховатым тоном.

На его лице был шок и страх почище того, который он испытывал перед тем, как я тогда пять лет назад его завалил к себе в кровать, из глаз через несколько секунд побежали слезы — похоже, красочно это представил:

— Нет… я не понимаю, почему Вы это говорите?! — замотал головой.

Эта реакция не вызывала во мне удовлетворения, а даже наоборот. Но я не мог отступать, никак и никоим образом: «Для него это серьезней, чем мне казалось…»:

— Я не стану напирать на то, что отличным врачом меня сделало то, что я не отношусь к пациенту с трепетом. Я как те парни из отряда 731, примерно… И не стану говорить, что убивать я могу так, что жертва не замечает — потому что это всего лишь оборотная сторона меня… Но вот одну вещь я отрицать не могу… — отлично различая его лицо в темноте, положение его тела и жесты, спросил, — Кайоши, вот скажи по правде, сколько ты бы лет мне дал? По внешности, по повадкам, манерам…

Вытерев слезы и разглядывая меня, он предположил:

— Вы выглядите на 32−33 года, но я знаю, что Вы старше. Правда, на сколько, не знаю…

Внешне я не выражал никаких эмоций — во всяком случае, с моей точки зрения, — только спокойствие:

— Если взять 33 года, то ты угадал последнюю цифру — «3»… а прибавь к этим 33-м еще 2830-ть лет — и получишь мой настоящий возраст на данный момент… — глубоко вздохнув, убрал упавшую на глаза челку в сторону. — Несмотря на то, что благодаря связям с лисами я успешно могу применять некоторую их магию — включая ту, которая удерживает мою внешность в… привлекательных рамках, я не могу отрицать, что со старостью не могу сделать ровным счетом ничего — для оками мононоке 3000 лет уже красная циферка… и те два сердечных приступа, о которых я просил Минку молчать в тряпочку… — мрачно усмехнулся. — Словом, я буду неимоверно удивлен, если доживу до твоего 3-го хвоста. И сомневаюсь, что дотяну хотя бы до 2-го… — «И ты хочешь этого все равно?» — в груди отдавалась память о той боли, когда ритм сбивался, и все внутри сжималось от попыток снова вернуть все в норму.

— Хаул-сан, что бы Вы ни сказали, это не изменит того, что я люблю Вас, и мне важна каждая минута, проведенная рядом с Вами. Прошу, не ищите повода избавиться от меня, потому что у Вас этого не получится… Я буду с Вами до конца… если Вы позволите мне это… — снова запах его слез.

От такого я даже уронил голову удрученно:

— Черт, Кай… ты невозможен… — и шумно вздохнул, закрыв лицо ладонью.

Тон его остался хоть и тих, но серьезен:

— Уж извините, какой есть… Я держал в себе это чувство 5-ть с лишним лет и не намерен более скрывать… Я люблю Вас — и ни на минуту не пожалел об этом чувстве.

Да, меня раздражало это его «люблю». Хотелось что-то делать, тело требовало срыва — и, моими руками схватив его за плечи, опрокинуло навзничь, нависая, а глаза смотрели в упор, будто бы уничтожая на месте. Внутри клокотала такая мешанина эмоций, что я боялся затеряться в ней…

А вот он не боялся… он был смиренен и тих… его взгляд горел мыслями только обо мне одном… «В кого ты такой самоотверженный?» — а я знал, что сделаю…

Снова на своей кровати я касался его тела — уже более взрослого и статного, но сохранившего свою чувствительность. Он волновался и был смущен… даже невинен, во взгляде плескалась опаска, что я сейчас все оберну в другую сторону и сделаю просто шуткой или обманом… Но нет…

— Иди сюда… — завалившись на спину и увлекши за собой, я заставил его встать на четвереньки, облизывая пальцы правой руки, а потом медленно вставил указательный в него сзади, проникая глубоко и настойчиво, заставляя его сорваться на тихий стон и прогнуться, а хвост он поднял, полностью открываясь.

Поцелуй с ним был сладок и тягуч, как дикий мед, и он не хотел отрываться, его дыхание дрожало, а возбуждение добавляло остроты в идущий от него и без того манящий запах. Я растягивал его медленно и осторожно, доставляя изнутри удовольствие и не разрывая поцелуя: «Уже хочется его отделать, хих… Ладно, пусть насладится моментом…». И, в конце концов, он, не выдержав, запрокинул голову, обнажая кончики своих клыков и издавая стон:

— Хаул-сан… — взгляд умоляющий и просящий, говорящий о том, что он не просто желает, а вожделеет почувствовать внутри себя не пальцы, а кое-что другое.

Во мне кипела нешуточная страсть — говоря по правде, я просто ждал от него знака:

— Да… — вынув пальцы и подхватив за пояс, перевернулся и переместился, уложив, как полагается, головой на подушки и, взяв его ноги за колени раздвинув их, усмехнулся коварно. — Но сначала еще чуть-чуть помучаю… — нависнув и прикоснувшись клыками к его шее, медленно спустился вдоль его тела до живота, где, погладив и прощупав ладонью его рубцы на животе, провел вдоль каждого языком, при этом глядя исподлобья, а потом, спустившись еще ниже и облизнувшись, без предупреждения взял его член в рот до самого основания, тут же посасывая и работая языком.

От этого у него вырвался почти истошный стон неожиданности, а тело изогнулось, пальцы тут же впились мне в волосы, сначала сжимая, а потом ероша. Он весь просил о том, чтобы я не останавливался, при этом повторяя мое имя…

— Лисенок потерялся в удовольствии… прямо наглядное пособие… — вырвалось у меня, а я сам уже использовал лубрикант по прямому назначению, засаживая в Кая пальцы до упора и наблюдая недовольное выражение на лице, говорящее напрямую «Да когда же уже?!».

Войти в него было делом медленным и болезненным для нас обоих, и дело тут было не только в его перерыве, но и в моем агрегате размером больше среднего. Кай даже прокусил себе нижнюю губу… Самоистязатель…

При этом в его взгляде попутно было какое-то счастье, которого я никак не понимал. Хотел, но не мог понять. Видимо, мой мозг для этого слишком закостенел… Но я чувствовал тепло в груди от его близости и какую-то нежность…

Лис терпел эту боль, обнимая меня за шею и за спину, прижимаясь и робко прося то поцелуя, то взглядом — прикосновения. У меня по коже бегали мурашки, а под кожей обжигали языки настоящего пламени, шерсть на хвосте электризовалась, мне с некоторым усилием приходилось заставлять себя сдерживать движения до поры — до времени. Мне не хотелось снова зашивать его там… от воспоминаний поцелуй мой стал грубее, а клык оцарапал его нижнюю губу: «Извини…» — произнес мысленно, слизывая медленно выступившую кровь и делая уже достаточно сильные толчки. И он, увлекаясь и стоная так, что у меня набаты били в ушах вместо пульса, скрестил ноги на моей спине, что подлило масло в огонь — и я еще набрал обороты…

Ох, духи, я так себя не чувствовал с тех пор, как… в общем, с давних пор… Я уже выпустил себя, вминая его своими движениями в кровать, дополнительно управляя собой, чтобы не поцарапать острыми когтями, проявившимися от этих ощущений и удовольствия. Кажется, было даже рычание в унисон с его полукриками. А мольба во взгляде и слова о том, что он больше не может, спустили меня со всех цепей…

Я сжал зубы до глухого скрежета во время своего последнего проникающего толчка, а он закричал, вцепляясь в меня крепче. В этот момент я чувствовал свободу…

Спали в эту ночь мы вместе…

***

Я не хотел повторения той истории, когда его пришлось за хвост вытаскивать с того света буквально. И потому поставил условие, что если он хочет быть со мной, то пусть навсегда отказывается от мести. Иначе может считать, что между нами ничего не было. Я жесток, и тот сногсшибательный секс этого не мог изменить. Притом, я все еще надеялся отвадить его от себя.

Но он согласился. Он хотел быть со мной, не желал отпускать. Его ничто не пугало, похоже… Наверное, я ошибался, когда утверждал, что у современной молодежи нравы чрезмерно эгоистические…

Ночью, оставив Кая спать в комнате, я вышел на балкон, собираясь докурить пачку своих сигарет. В холодном воздухе растворялись облачка моего дыхания, смешанного с табачным дымом. Что-то было в этой всей ситуации неправильное, нереальное. Но что конкретно — было не в моих силах ответить даже для самого себя. Вероятнее всего, это паранойя, но остается верной версия того, что это — просто последствия для мозга запоздалой старости. Да, внешность та же, но органы стареют, разум поддается летоисчислению.

Наверное, мне стоит забыть про Аки. Отпустить его, не так ли? А то кольцо, которое я ему всучивал, когда делал предложение, начинает словно бы прижигать грудь, вися на цепочке на шее. Тогда я еще жил у него в храме, а о чем думал вообще, без малейшего понятия. Это во мне тогда взыграли гормоны, не иначе.

Но все равно я не расставался с этим обручальным кольцом никогда. Я не хотел отпускать свое прошлое, не хотел признавать, что ничего не остается мне, кроме одиночества и той боли, что он мне подарил…

Что он мне подарил… Аки…

Но сейчас есть смысл терпеть эту боль? Может, о ней стоит забыть? Как в том явлении «мертвого волка» — новая связь создает новую душу. Кай хочет меня, он пойдет на все, чтобы я обратил на него внимание. И мое сердце дает отклик на его тепло…

Да, расстегнуть замок цепочки, сжать ее с кольцом в пальцах, произнести в мыслях слова прощания и извинения. Да, прости меня, Аки, но я предам тебя, как и ты — меня. Но это не из вредности. Потому что так надо. Да, так надо, мне и так осталось немного…

Сжимая ладонь сильнее, я замахнулся, намереваясь запустить это далеко в лес, где не сумею найти. Где не стану искать…

…но застыл. Я не смог разжать пальцы. Не смог избавиться от этого. Боль стала слишком дорогой для меня. Я не хотел излечиваться… Я не хотел себе новой души…

***

Лет с того времени… прошло немало. И мне было уже за третью тысячу лет, совсем немного, около десятка лет. Я снова потерял привычку подсчитывать свой возраст. У Кайоши давненько уже вырос второй хвост, и я из него воспитал отличного врача себе в дополнительную помощь — и в советчики, потому что свежие идеи и умы нужны всегда, как бы я не ворчал о том, что ему далеко до моих знаний и опыта. А мой облик прежний, хотя даже с той магией я уже должен был постареть, немного…

Вчера прием длился допоздна из-за аварии на дороге, и я не выспался, как и Кай. Одни только нэдзуми шныряли и семенили кто по коридорам в человеческом виде, а кто по вентиляции — в животном, с прежней энергией и рвением. Минку исправно вела записи, не отставая от меня. Хотелось курить, но моя зажигалка выдохлась.

В моих намерениях было твердо дотянуть до обеда — а там, не поевши, спать на кушетке, беззастенчиво игнорируя наставления Кая на то, чтобы так безрассудно я не пренебрегал собственным здоровьем. Мое здоровье и так уже убито, что он от меня еще хочет? А вообще, хотелось сбежать и потискать его просто, пощекотать и помучить в своих объятьях — это весело. Но не на работе…

И мне попался пациент с довольно любопытными симптомами. Со стороны могло показаться, что они исключают друг друга, но синдром Мюнхгаузена тут был совершенно ни при чем. Минку, видя интерес в моих глазах, делала записи в карте более подробно и скрупулезно. Мой мозг что-то помнил из подобного, но рассудок упорно отказывался выхватывать из памяти это.

— Извините, я отлучусь, возможно, подобный Вашему случай уже случался, но мне нужно проверить… — сказал я торопливо, выбегая из смотровой и быстрым шагом направляясь в свой кабинет, где как раз держу папки с записями о всяких подобных странных случаях, патологиях и болезнях: «Нет, ну что-то похожее явно было!».

Да, я мог за этими бумагами отправить Минку или кого-то из ее отпрысков, но во мне не было уверенности в том, какая это была папка — так что лучше сам.

На столе моем и так вечно царит кавардак, а сейчас я его еще больше усилил, вороша бумаги и опустошая папки с коробками, в которых они хранятся. Полки уже и так заняты под завязку, а новые шкафы я все не удосужусь купить. Перед глазами мелькали ярлыки, я старался припомнить даты, по телу от азарта бегали мелкие мурашки — давненько я не чувствовал подобного в больнице, этот день запомнится!..

И вдруг дыхание перехватило, а в груди потяжелело и налилось болью, словно кто-то там облил едким натром. Пытаясь дышать, я схватился за сердце, другой рукой цепляясь за стол, а ноги уже подкосились — тело мешком оказалось на полу лицом вверх.

Это не было агонией, мой рассудок был до странности чист и отмечал малейшие детали, хотя недостаток дыхания и сказывался с каждой секундой на восприятии мозга. Пальцы правой руки продолжали вцепляться в больничный халат, а потом и в рубашку, срывая пуговицы и путаясь в цепочке, которую я до сих пор ношу на шее, как и кольцо. Мелькнула тень — и после фокусации взгляда я понял, что это Минку: в ее пальцах ампула и шприц. Да, этот препарат… За последние годы, когда эти приступы участились, она научилась дозу набирать с закрытыми глазами — мне так кажется…

Когда появился Кай, я не уловил. Он, сверкая своими красивыми изумрудными глазами, выражая неподдельный страх, упал на колени рядом со мной. Стало чуточку легче…

— Минку-сан, быстрее… — в его дрожащем и срывающемся голосе была едва ли не паника, и похолодевшие, влажные от пота ладони сжали мою, в пальцах которых запуталась цепочка, которую я сорвал с шеи… блестело кольцо. — Хаул-сан… смотрите на меня, все будет хорошо… — его взгляд бегал от меня к нэдзуми и обратно.

Времени на то, чтобы освобождать руки от одежды для инъекции, не было — и потому игла вонзилась мне в вену на шее. Сосуд обожгло, и лекарство разошлось сначала просто по телу, а потом добралось до миокарда. Пришло облегчение, и я вздохнул свободней, расслабляясь и прикрывая глаза. Черт возьми, сегодня придется отлеживаться дома, потому что после приступа мозг мой способен только на пошлые мысли…

Но спустя секунду тело снова дернулось, а в середине груди словно что-то снова напряглось и расслабилось, воспринимая уколы импульсов, но не в силах что-либо сделать. Нет… нет, только не это…

Минку, заметив перемену на моем лице, пригляделась внимательней:

— Что с тобой? — взгляд ее оставался по-прежнему безразличен.

Я заставлял себя дышать глубже, зажмуривался, как мог — делал все, что было в моих силах, чтобы заставить этот насос для крови биться так, как надо, с положенной силой… Эти мгновения длились для меня долгие бесконечные часы…

— Сердце не выдержало на этот раз… — холодная констатация факта от Минку.

— Как не выдержало?! Что Вы такое говорите… Ему станет лучше, всегда же все приходило в норму! Значит, и сейчас придет! — Кай… он, как всегда, упрям…

Но я сам понимал, что уже ничто не поможет — ни массаж сердца, ни даже аппарат, заменяющий сердце. Потому что как бы я ни был гениален, а сердечная мышца отказала, а мой образ жизни не внушит доверия комиссии — сердце для пересадки мне не выделят и через сто лет. Тем более, что оками слишком мало, чтобы надеяться на их сердце…

Секунды уходили, я чувствовал холод в ногах… нет, я вообще ног не чувствовал. А Кай что-то шептал, пуская слезы. Кажется, он говорил про то, что все будет хорошо, что сейчас все наладится… Кай… Кайоши… глупый ты, мальчик мой…

Я чувствовал тревогу, когда смотрел на него и прикладывал ладонь к его мокрой от слез щеке. Да, если он плачет, то уж плачет… Я чувствовал вину на свое такое положение и сожаление, что не могу забрать его с собой. Но он еще молод, он должен жить… Шого-кун, надеюсь, ты о нем позаботишься…

— Хаул-сан, Вы же не… Вы же не бросите меня?.. Боритесь… пожалуйста… умоляю… — его ладонь, прижимающая к щеке мою ладонь, умоляющий и полный отчаяния тон сквозь рыдания, вызывающий боль в делающем последние инертные биения сердце.

Да, у меня до последнего оставалось сердце… Прости, Кай… прости… за то, что вот так бросаю тебя… за то, что позволил тебе со мной остаться… и за то, что не смог тебя полюбить… прости меня, Кай, мальчик мой… если можешь… прости…

Последний вздох, тело напряглось и резко расслабилось, глаза закатились, светя белком из-под полуприкрытых век. Рука с его щеки безвольно упала, кольцо сорвалось с цепочки и укатилось под шкаф… Как и моя жизнь скатилась под откос из-за глупого упрямства. Как скатится жизнь моего мальчика после моей смерти…

Аки, ну разве я не кретин?..

 

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,002 секунд