Поиск
Обновления

19 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

22:05   Мир-доппельгенгер

00:06   Ведьмак

14 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

03:17   С точки зрения науки

11 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

16:44   Взаперти

01 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

12:37   Изнанка

все ориджиналы

Импринтинг. Чужая шкура - Часть 2. Призрачный лис  

Когда я очнулся, тело представляло собой один сплошной сгусток боли. И сил не было даже для того, чтобы застонать. Только не говорите мне, что я жив. Я не хочу быть жив, не хочу существовать и помнить про то, что Акихиро — тот, кого я любил, ради кого даже по улицам красных фонарей был готов больше не ходить, — по собственной воле столкнул меня в реку, к верной гибели.

Да, так мне и надо. Так мне и надо, на что я вообще надеялся?..

— Ты очнулся? — надо мной появляется лицо, знакомое, но сосредотачиваться на нем оказалось чрезвычайно сложно.

Некоторое время, растянувшееся на несколько месяцев, сохранялось молчание, и обладатель этого расплывающегося лица решил меня пожалеть:

— Я Бенави Корсонау, Акихиро-доно нас знакомил. Давненько, правда…

А, точно… глава клана оками… ёкай оками, из тех, которые на кицуне охотятся. Но у семьи Акихиро с ними мирный договор на основе давней услуги. Знакомились мы, когда Акихиро брал на себя руководство своей семьей и перезаключал договор, уже на свое имя.

И это мне снова напоминает не только об этом золотом лисе, но и об его младшем брате. Духи леса, Шого-кун был слишком молод, чтобы умирать… за что же была отнята его жизнь? Он был слишком хорош для смерти…

Двойной удар, как же больно и невыносимо… Ладно, сейчас последнее дело — заливаться жалостью к себе.

— Что произошло с тобой?

Я хотел отвернуться, но не смог — мне не хватило на это сил.

— Похоже, ты слишком ослаблен для разговоров. Я приду, когда ты более или менее оправишься. Переломов у тебя нет, но порвано несколько сухожилий, отбито несколько органов, сотрясение и обморожение. Воду из легких мы убрали, а все остальное вылечим. Если бы ты еще полчаса провел в воде, ты бы умер. Слава Моро, что мы нашли тебя… — сказав это, он ушел.

Через несколько минут пришла молодая девушка, похоже, его дочь — глаза у них одинаковые, — и вставила мне в рот соломинку, чтобы я мог пить содержимое принесенной глубокой чашки. Мешанина из превращенной в кашу курятины, клубней и корнеплодов. Немного противно, но в таком положении выбирать мне не приходится. Тем более, что я жутко голоден.

Во второй чашке был теплый горьковатый чай из трав. И потом она ушла, плотно закрыв за собой дверь. А я остался в тишине и покое… и в одиночестве один на один со своими мыслями.

«Аки… за что?» — и снова плачу, горячие капли бегут по вискам и впитываются в волосы и в подушку. От прерывистого дыхания побитые ребра отзываются еще большей болью, а тело им вторит. И я пытаюсь заставить себя остановиться и успокоиться. С трудом, но все же удается, и накатывает сонливость. «Надо поспать. Чем раньше я смогу встать, тем легче будет излечиться. Действием. А бездействие сделает только хуже», — заключив мысленно, я закрыл глаза, стараясь отрешиться от зияющей в моем существе раны, которую мои эмоции только бередили. Да, вернемся к забытым медитациям и учению о концентрации. Боль — слабость, разум выше боли и побеждает слабость…

В теле появилась новая боль от насильственного заживления, хотелось чесаться и тереть места ударов и разрывов, но опять же — физических сил у меня не было никаких, да и нельзя этого делать…

Покой и мягкая темнота накатили даже внезапно, я и не обнаружил мига, когда заснул.

***

Через три дня я поведал Бенави-сану свою историю. Он не перебивал и во время всего повествования безотрывно смотрел на меня ничего особо не выражающим взглядом. А потом, не ответив, ушел. А я вдоволь налюбовался на фигуру его младшей дочери, прелести которой уже успел оценить. Но нет, мне тут помогли, так что разврат я разводить не буду.

После недели в постели я уже мог вполне ходить, да и чувствовал себя хорошо, поэтому, когда девушка, ухаживающая за мной (уже другая, не родственница главы клана Корсонау) оставила меня, вышел наружу, чтобы вдоволь подышать свежим воздухом.

Странно, эти места я вижу впервые, хотя по запахам, уверен, они совсем недалеки от мест моего обычного обитания. Может, это какая-то долина, куда я просто не заглядывал потому, что не замечал?

— А ты быстро поправляешься, Хаул… Не слишком ли рано тебе выходить?

Я обернулся, уже узнавая этот чуток хрипловатый голос:

— Бенави-сан… — помотал головой слегка. — Не рано. Я врач, а уж свое тело знаю лучше, чем даже тела своих пациентов… — когда он подошел и встал рядом, я спросил: — А что это за место? — и продолжал перебирать варианты в своей голове.

Он несказанно удивился, подняв свои пепельно-серые уши торчком на светло-бурой лохматой шевелюре:

— А ты разве не узнаешь этих мест?

Я опешил: «Нет, если бы я тут был, то вспомнил…»:

— А должен?

С полминуты между нами царила пауза. И ёкай оками пронзительно на меня смотрел, прикидывая в голове, говорю ли я правду, а потом ответил спокойно:

— Это Волчья гора.

Так вот в чем дело. Действительно, это единственное место во всей округе в сотню километров, где я не был. Поэтому и не удивлен… Не догадался сразу — видимо, знатно головой о камни приложился.

Волчья гора — это поселение… нет, даже городок, где сконцентрированы все оками. Последние оками: и ёкай, и мононоке. Разница между ними в основном в том, что первые живут 300, реже 400 лет, а вторые могут прожить не меньше кицуне. И соответственно растут их силы с возрастом: у ёкай оками быстрее, а у оками мононоке сравнительно медленней. Хотя у вторых все равно… могущества, что ли, больше. Они считаются прямыми потомками Двухвостой Моро. В подавляющем большинстве главенствующие семьи (так сказать, элита, хотя у оками разделение не настолько четкое, как у людей, к примеру) составляют именно они, но немалая доля все-таки приходится и на другую разновидность. Оками вообще от кицуне отличаются довольно сильно: психологией, традициями, не только расовой принадлежностью. И они до странности бескорыстны.

Взять вот, к примеру, Бенави-сана. На человеческий эквивалент внешности ему где-то 40 лет, что означает реальный возраст слегка за 300 — уже вполне достойный и означающий максимум силы. А у Корсонау, как я слышал, сила уникальна — Заклинатели Воды, те, кто не просто ею управляет, а кто с нею едва ли не единым целым может стать, чье пение может вызвать благостный дождь в страшнейшую засуху — или наоборот, навлечь катаклизм и цунами уничтожить целый город на побережье.

— Ты оками мононоке, тебе столько лет… и ты на Волчьей горе впервые?

В его голосе недоверие. Но я не шучу, совсем. Да, я волк — и не был среди волков ни разу в жизни, не был в последнем убежище этой расы… Судьба с самого рождения сыграла со мной злую шутку, поэтому чем дольше я жил, тем более запутанной получалась моя жизненная колея…

***

Свидетелями моего появления на свет были метель, жуткий холод, кромешно черное небо… и девятихвостый лис-Корио. Равно, как среди оками есть охотники за лисами, так и среди лис есть охотники за волками, и большинство из этих охотников как раз из разновидности Корио. Этот был одним из таких. И несмотря на то, что инстинктивный блок не позволил ему убить ее на сносях, это еще не означало, что этого не могло произойти сразу после родов.

Его имя было Хизаки Нобушин, и сразу убивать он меня не собирался. В среде Корио считается, что сырая печень новорожденного оками мононоке, который еще не прожил своего первого дня и не вкусил материнского молока, поднимает тонус и дарует новые силы… и даже какое-то просвещение в борьбе с прочими волками. Но, если так можно сказать, то и тут мне повезло. Ему настолько надоело за волками бегать и настолько не хотелось идти к старшему их тайной деревеньки повернутых на убийствах лисицах, что он просто приволок меня к себе домой, приказал своей кормящей жене, у которой лисенок был дня на три меня старше, со мной возиться и меня выкармливать, а сам ушел отсыпаться.

Я не спрашивал и не узнавал, убивал ли он волков после моей матери. Потому что это бы ничего не решило. Но вот факт — меня выкормила лисица, которая для своего мужа была не больше, чем просто вещью, а когда ее сын (мой молочный брат) проходил своего рода инициацию в свое 13-е лето — смертельный бой со сверстниками, и старший деревни усомнился, стоит ли его принимать, — отец указал на меня со словами: «А если он убьет Вулли, ты его примешь?». Так меня тогда звали — Вулли. Только все пошло слегка не по плану, и я его убил, а не он — меня.

Все то время, как я себя помню, я знал, что отличаюсь от окружающих, потому что мне об этом говорили. Я знал, что другой расы, и мне было понятно, за что меня так сильно недолюбливали — потому что расы я был враждебной, по крови. И несмотря на то, что Хизаки все-таки был моим приемным отцом, и по логике учащих благородству и чести книжек между нами должна была возникнуть связь, как между отцом и сыном… да черта с два эта связь была. Я его боялся, потому как он в любой момент меня мог убить, если попадусь не в тот момент, и я его уважал, потому что тому были причины. Он и своих родных-то детей жаловал не больше меня, а про то, что жена была неодушевленным предметом, я уже говорил. И, как девятихвостый, он входил в число тех, кто заправлял этой деревней, но по его лицу несложно было заметить, что он об этой своей должности думал.

Конечно, он не был последним колесом в телеге, чтобы не добиться простым словом того, чтобы его сына приняли в сообщество, но после дальнейшего с ним общения я понял, что тогда он просто хотел зрелища. И его не волновало, кто из нас двоих останется в живых. Остался я. И по законам Корио меня приняла вся деревня, как бы сильно ее население не хотело обратного. Вот уж «удача», которой я никак не ожидал…

В принципе, все шло своим чередом, с обычными синяками и чьей-то регулярной смертью, пока во мне не взыграли гормоны, и между мной и дочкой соседа, которая была старше меня на 10 лет и была обещана кому-то в невесты, не произошло взаимного влечения и общей потери целомудрия. Отец тогда едва не размозжил мне голову в первый раз. А я уже не мог остановиться. Мое либидо требовало насыщения, и я пытался ему его дать, а с учетом того, что деревня была исключительно лисья, то ясное дело, что это было с молоденькими лисичками. И уже тогда я умел уговаривать. Не знаю, откуда во мне взялся дар обольщения, харизма ли моя в этом виновата или красивые глаза, но через пару недель беготни цель моего домогательства уже пахла во всем цвету и сверкала глазами, ловя себя на мыслях самой на меня наброситься. А дальнейшие сроки решала ее выдержка.

Ясное дело, что никто не смотрел на то, что я был принят деревней, как ее член. Я был и оставался волком, хотя сородичей своих в глаза не видел на тот момент (исключая трофейные черепа, шкуры и хвосты), а потому после встречи со мной девушки и молодые женушки (но они были попозже) были испорчены и носили специфический волчий запах, хоть и более слабый, чем при соитии с нормальным волком, но все-таки запах. А мне лисий запах не был в новинку, и что пах я им или не пах — мне было все едино. И тут вспоминается одна особенность. Родители испорченных девушек и обманутые мужья пытались наложить на меня смертельные проклятья, на прямой бой вызывали, но мне было как об стенку горох. Спросите, почему? Потому что меня выкормила лиса, и против магии кицуне и их проклятий у меня была абсолютная устойчивость. Причины этого кроются в молоке, по логике, и я пытался разгадать все досконально в дальнейшем, но в итоге накопал только еще больше вопросов. Но факт фактом: питался я только лисьим молоком в свое время, материнского даже не успел попробовать, и в итоге лисья магия для меня что дуновение ветерка или оплеуха.

Казалось бы, все отлично, и можно по фигуристым лисичкам гулять с утра до вечера и с вечера до утра, не боясь смерти от проклятья или лисьего огня, но была одна персона, из-за которой мне приходилось всегда быть готовым подбирать хвост и делать ноги. Верно, мой отец. Каждый раз, когда от очередной лисы начинало пахнуть мной, или старую грешницу опять со мной видели, блюстители их чистоты приходили к нему и жаловались. А тот, едва я намечался на горизонте, хватал первое попавшееся под руку оружие и преследовал меня на протяжении нескольких часов, на полном серьезе намереваясь убить. И так как его основной работой было кузнечное дело и ковка, то в подавляющем большинстве случаев это был кузнечный молот. И когда он уверялся, что достать звезду с неба легче, чем душу из меня выбить, мы вместе чинили поломанное домашнее имущество или делали новое… Хотя… может, между нами и были какие-то особые узы, кто знает…

Впервые тогда, где-то в 90-летнем возрасте, я встретился со своим сородичем, и даже тоже мононоке, которого захватили в плен и притащили, как языка. Тогда я был еще молод и питал некоторую иллюзию на этот счет… которая разбилась вдрабадан после первого же рыка «Ничтожный перебежчик», а далее — определения по похожему сценарию. Отец надо мной знатно поржал…

Расстаться нам с ним пришлось при неожиданных обстоятельствах. Он с кем-то не тем там связался, куда-то не туда влез по своей вспыльчивости, а в итоге в его дом пришли какие-то твари не человеческой природы, убили и его, и его жену, и его детей — всех, кроме меня. Чем-то я тогда той компании из пятнадцати персон непонятной природы приглянулся, и со мной развлекались всю ночь.

Тогда я понял, что не только по женскому, но и по мужскому полу…

Дальнейшая жизнь представляла собой сначала просто скитание из угла в угол и больше ничего, поиск места, где я мог бы жить — ведь в деревне Корио мне после похорон отца жизни никакой не было бы. И такое место нашлось… вернее, оно само меня нашло — клан шиноби, людей, что никак не умаляло их мастерства. Да, там со мной обращались не лучшим образом, но мне было совсем не привыкать, я даже начал находить свои прелести в жизни шиноби, понимать их идеологию того, что мы все — частички одного целого, семьи, и благо одного — ничто по сравнению с благом семьи… Только втянуться в полной мере я не успел, и насладиться жизнью «секретного оружия» (не, ну а вы сами себя поставьте на место тех, кто были вокруг меня… я не старею, даже не меняюсь в то время, как у них сменяются поколения, а те, кто учился со мной, и вовсе в могиле все, как на подбор!), роль которого мне отвели за мою непобедимость — тоже… клан распался под давлением времени и перемен, а его члены разбежались.

А там уж меня затянула медицина. Меня, побитого и израненного (уже и не вспомнить, по какой причине), подобрал бедный пожилой врач-человек, выходил — а там уж чисто из желания просто иметь крышу над головой я стал у него подрабатывать, делая работу по дому, готовя, стирая и выполняя роль домработника. И не вспомнить уже того первого толчка, который открыл ему глаза на то, что из меня может получиться хороший преемник его знаний. Это было интересно, и я был совсем не против, а так как меня вдобавок еще и некоторая совесть мучила за прошлое бытие шиноби (кончилось зомбирование, так сказать), это оказалось неплохим способом успокоить ее.

После смерти этого врача у меня было еще много учителей, и у каждого я учился чему-то новому. Когда появились школы и прочие заведения, обучающие врачей, я ходил в них, и умения делать точные движения лезвием, приобретенные у лис и отточенные до совершенства у шиноби сделали из меня отличного хирурга. Только приходилось делать все осторожно, чтобы меня не посчитали колдуном, демоном или что-то в этом духе. Потому как даосы представляют из себя еще тот геморрой для племени ёкай, и слухи о том, что они перевелись — всего лишь слухи…

Многое во мне менялось за эти десятилетия и века, но одно оставалось неизменным и остается по сей день — из-за того, что первым увиденным мною существом была лиса, и на протяжении периода взросления вокруг меня были лисы, учиться основам жизни и мира я мог только у лис, мое подсознание твердило о том, что мои сородичи — лисы, полноценными половыми партнерами могут быть только лисы… и что сам я — лиса.

***

От моей чистосердечной клятвы у Бенави-сана случился шок. Как бы не случился сердечный приступ — вон, и испарина на лице выступила. Но я не шевелился и не подавал признаков жизни, кроме дыхания, в ожидании хоть какого-то его ответа. Плюс ко всему, мое предложение звучит более чем заманчиво… с моей точки зрения…

— Хаул, кажется, у тебя жар… — наконец сумел он из себя выдавить вместе со смешком, выражающим всю нервозность.

— Не жар, — мой тон был серьезен, как никогда, а вытянутое по стойке «смирно» тело эту серьезность подтверждало. — Я действительно хочу свои умения, мастерство, знания и опыт посвятить благу Вашего клана, Бенави-сан. Я хочу быть слугой клана Корсонау до самой своей смерти.

Я не мог оставаться в долгу за спасенную жизнь — хотя от произошедшего с Аки она мне изрядно и опостылела. Душевные раны я не мог закрыть, ничего не делая, а раздумия только глубже окунали меня в депрессию, что торчали одни только уши. И я выкуривал кучу табака, весь им провонял, что никак не было хорошо… Но Бенави-сан помог мне, не стал гнать, когда я мог сам о себе позаботиться. Должен же я быть благодарен, в конце-то концов — притом, благодарность во мне была искренняя.

— Вот именно, слугой! — уперев руки в стол, он наклонился слегка вперед, пронзая меня взглядом. — Может, ты еще не знаешь, но чтобы мононоке служил ёкай — это неслыханно! У твоей и моей под-рас разные положения!..

Мне захотелось рычать:

— Разные или не разные… я не мононоке, никогда им не был. Волк и волк, ты тоже волк. Так почему ты не можешь быть моим вожаком — ведь это исконно ваше понятие?

Он, раздасованный, опустил голову:

— Говорю же… ты что, не читал никогда легенды о Моро?

— Честно говоря, я не люблю читать… — посмотрел в сторону, скрестив руки на груди: «Он пытается увести разговор в иные дебри?».

— Оками мононоке, такие, как ты, не могут быть слугами, потому что вы считаетесь прямыми потомками Справедливой Моро. Наемниками — да, но слугами… разве в тебе ничего не бунтует против этого?

Я хмыкнул, глядя на сероухого оками исподлобья и немного искоса:

— Представь, нет. Единственное, что во мне бунтует — это гормоны, требующие окончания полового воздержания, но об этом речь не идет. Тем более… — глубоко вздохнул, глядя уже пристально Бенави-сану в глаза, — …я не числюсь в списках оками, обо мне никто не знает, как об оками. Все это время я избегал волков и держался в среде лис… — видя вопрос в его взгляде, слегка оттянул уголок рта. — И если ты согласишься сделать меня своим слугой, то я расскажу щекотливую историю моей жизни даже в самых мелких деталях — все, что ты захочешь узнать. Потому что будешь моим Хозяином и сможешь мне отдавать приказы.

Он задумчиво посмотрел на бумаги перед собой, и через пару минут медленно покачал головой:

— Я не могу, Хаул. И дело даже не в том, что подумают окружающие, а в том…

«Да в чем тут вообще можно сомневаться?!» — во мне поднялась ярость, которой я давно не испытывал в такой яркой краске и высокой степени. Видимо, начиная с той лисички-разлучницы это накапливалось, а сегодня была добавлена последняя капля, переполнившая чашу.

— Бенави-сан, ты что, намерен до конца жизни так мямлить?! — не выдержав, ударил кулаками по его столу, отчего дерево пошло трещинами, а меня сотрясало утробное рычание.

Он не повел и бровью — и его полный спокойствия взгляд окатил меня ледяной водой. Буквально — горячий чай из чашки, опрокинувшейся при моей вспышке, обрушился мне на голову, и уже до дрожи холодный. И, знаете, это очень даже отрезвило.

Медленно я убрал кулаки и выпрямился, убирая мокрые волосы с лица:

— Простите. Сорвался…

— И это понятно, — легкая улыбка, с которой обычно прощают нашкодивших щенков. — Незнание таких причин твоего поведения, причины этого твоего рвения служить моему клану — это настораживает меня. Поэтому прошу тебя… не как слугу или того, кто мне должен, а как просто такого же волка, как я и остальные. Расскажи мне все без утайки и ответь на вопросы без лжи — и тогда я еще раз обдумаю твою просьбу. Идет?

Похоже, у меня нет выбора. Он упрям, и легче ему дать то, что просит…

— Идет. Извините, если оторвал. Когда закончите с делами, Вы знаете, где меня искать…

***

Все-таки я добился своего — и с тех пор стал служить клану Корсонау. Правда, для этого пришлось провести очень долгое время, копаясь в архивах кланов оками — Бенави-сана упорно заклинило на том, что из ниоткуда я взяться не мог, чтобы меня кицуне выращивали, да еще и убийцы моей матери. Раз я есть и есть труп той, что меня родила — то значит, где-то, в какой-то семье должна быть пропавшая волчица на сносях.

Помогал мне в этом старший сын Бенави-сана, и за месяцы, проведенные в пыльном и таком одинаковом архиве Волчьей горы, мы стали с ним самыми заклятыми врагами, потому как ему по какой-то причине не нравилась моя манера говорить на интимные темы и эпитеты, которыми я наделяю представительниц прекрасного пола. Хотя внешность у него самого была недурна, и эти эпитеты даже подсознательно хотелось ему приписать, но в таком случае все бы кончилось погромом или затоплением архива — с его наследной силой Заклинателя Воды… А меня раздражала его дотошность в просмотренных мною материалах — он вечно сомневался, а внимательно ли я просмотрел свой кусок. Аррр, ободрать бы ему уши и в глотку запихать, чтоб не вякал про старших глупости! В тот момент я подумал, что все-таки поспешил отдавать себя на услужение Корсонау, но ничего нельзя поделать — слово не воробей.

Но дело это с течением времени, составившим два с малым месяца, разрешилось, и я даже знал имя, которое мне определили до рождения. Оказалось, семья моя была не последним колесом в телеге Волчьей горы, мой кровный отец давно в могиле, а также имелся младший брат, кровный (по отцу, то бишь), и живой… только во мне это ничего не тронуло, ровным счетом.

Со временем я стал настоящей тенью клана Корсонау, а официально был нанят в качестве их семейного врача — клан, как состоящий из главной семьи и родственных ей семей, был велик, так что ничего удивительного в этом не было. На первый взгляд.

Поселился я в старом заброшенном доме где-то в чаще леса и имеющем ближайшее помещение в паре километров… и это была заброшенная хижина, опять же. Дом я пытался как-то облагородить, обжить, затыкал дырки паклей, мебель кое-какую старую у Бенави-сана слямзил, а когда мне уже стали поступать задания по делам клана, то и у своих жертв таскал помаленьку полезные вещи.

Жертв? В этом есть что-то удивительное? Я жил когда-то, как шиноби. И предательство Аки не сделало из меня более ранимую и добросердечную натуру. Более — чужая кровь заставляла меня забывать об этом. Забывать о боли и о том, что теперь в груди моей заморожены те осколки, в которые было превращено сердце… или что там отвечает за любовь и верность?

И еще я себя запускал. Вернее, запускал предоставленный мне дом, едва наведя в нем порядок. А, как следствие, грязь и обилие пыли сказывались на мне и моем внешнем виде. Волосы были лохматыми, рубашки не стираны по нескольку недель, пальто и куртки не чищены, про обувь вообще молчу. Когда я жил в храме отца Акихиро (тогда еще его отца), то сваливал свои вещи в общую кучу, и этим занимались служительницы… да, потом, когда уже не у них жил, я шлялся не знамо где, но ведь не был одинок. И, раз на то пошло, я альфонс. Но не в отношении денег, а в отношении обеспечения себя простыми житейскими потребностями, включающими готовку, уборку и чистую одежду. Ну а если вспомнить тот обрыв и ту речку… Шого-кун готовил и стирал, когда со мной жил. Он не жаловался, даже сам когда-то взял это на себя — уже и не понять, каким образом. А теперь его нет…

«Шого-куна нет… — мелькнула мысль спустя полгода после того времени, когда я встал на ноги, и сопровождал эти мысли вид передо мной черного ночного леса и далекий волчий вой не оками, а просто зверей. — К Аки мне дорога заказана. Он не захочет меня видеть. Ему нельзя меня видеть. Думаю, он счастлив с той лисичкой. До поры, до времени… — почему-то это отчетливое знание приносило гадкое удовлетворение, от которого хотелось и смеяться на всю округу, и рыдать. — Она его уничтожит. Не внешнюю оболочку, а его сердце. Как он уничтожил мое. Но с ним это будет медленным процессом… очень медленным… потому что, зная Корио…» — я не успел закончить этого монолога перед самим собой. Мое внимание привлек шорох, шлепок и кашель. Кашель, означающий пневмонию (за столько времени научился различать).

Сейчас было дождливое время, и я предпочитал передвигаться по окружающей местности (представляющей из себя мозаику из широких полей и дремучих лесов, в низинах напоминающим таковые из фильмов ужасов) в своем зверином облике. Настоящие волчьи ноги неутомимы, с широкими подушками лап, а человеческие ноги вечно вязнут в этой противной грязи, а уж снегоступы и лыжи для другого времени года предназначены. Плюс ко всему, у меня их вообще нет… В общем, шел я ровной неутомимой рысью, как мое внимание привлекли чьи-то признаки пневмонии — и ноги сами собой повернули туда. Потому как врач я или не врач? Врач, и несмотря на навыки шиноби, им и остаюсь.

На небольшом более-менее сухом пятачке земли сидела немолодая уже женщина, но ее кромешно черные глаза выдавали еще более преклонный возраст. И полное безразличие ко мне. Она, что-то скрывая в том сыром и грязном тряпье, в которое была обмотана (и, кажется, это была ее одежда), пробормотала что-то про то, чтобы я убирался, а иначе распрощаюсь с жизнью. Но кто уж распрощается с жизнью быстрее — так это она. Сам не до конца понимая, каким образом, но я знал, что она не жилец. Осмелюсь предположить, что дело в моем опыте: и лекаря, и убийцы. И не понимая себя до конца, я просто сказал ей об этом — хотя внутри было откровенное желание развернуться и уйти.

И она сказала, что знает, на несколько минут взгляд ее потух. И тем временем мой нюх четко уловил в ее объятьях сильную жизнь, не связанную с этой старухой. Да, мой интерес не был спрятан (и это было незачем), и в конце концов был замечен. А объект интереса — открыт. В таком же грязном и мокром тряпье под впалым животом старухи сидел ребенок — девочка. Глаза ее были такими же кромешно черными и злыми… даже, я бы сказал, полными презрения ко мне и к моей теплой шкуре. А крысиные уши и хвост выдавали в ней нэдзуми. Ту, кто рожден для профессии шиноби от рождения, в отличие от меня. И она, к моему удивлению, была совершенно здорова — даже через грязь и эти тряпки ее черные волосы тускло, но поблескивали. Уж кто спасется — так это она. Если бы не сложный перелом ноги. Без врачебной помощи тут никак нельзя обойтись.

О чем я и сказал старухе. Сначала она и слушать не желала, чтобы я отдал ей девочку. Но потом, подумав и разобравшись, где здравый смысл, а где — маразм, согласилась. Только оказалось еще одной проблемой забрать у нее эту девочку — та что есть сил цеплялась за старуху, пищала и упиралась. О, да, в этом худом тельце обнаружились нехилые силенки.

Но я таки оторвал и таки унес, заставив своей аурой сменить облик на животный. Не оборачиваясь и не задумываясь более о судьбе старухи.

Потом эта девочка, имя которой Минку, стала своего рода моим шикигами (с кровной клятвой о службе и прочих договоренностях). И про то, чтобы дать ей определение девочки, я поспешил. Потому что ей уже было тогда за 20-ть. И когда пришла в себя и пришла в тело, ушла в своего рода загул, а потом, заняв чердак (внаглую, но я ничего не сказал — он мне был вообще не нужен), основала там свой типа клан. Для меня до конца жизни оставалось загадкой, как она умудрялась вынашивать в этом детском теле (на вид 12-ть лет) с полдесятка отпрысков каждый раз, а потом после родов беременеть заново в очень сжатые сроки. Впрочем, удивляться нечему — крысы.

Ее появление облегчило мне многие задачи. Она мне готовила, ее отпрыски убирались и приводили мою одежду в порядок — притом, настолько шустро, что совсем не мешались под ногами. А мои выверты она и они выносили настолько безропотно (вернее, с полным игнором), что цена этой нэдзуми для меня оказалась на вес золота. И не стану говорить о том, что мне пригодилась ее сообразительность, когда мне нужна была помощь с пациентами…

Только вот жаль, что Шого-куна она заменить никак не могла…

 

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,003 секунд