Поиск
Обновления

19 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

22:05   Мир-доппельгенгер

00:06   Ведьмак

14 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

03:17   С точки зрения науки

11 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

16:44   Взаперти

01 ноября 2017 обновлены ориджиналы:

12:37   Изнанка

все ориджиналы

Импринтинг. Чужая шкура - Часть 1. Золотой лис  

Хаул и Шого с пятью хвостами — http://okami.ucoz.ru/_ph/4/461 923 981.jpg

Комментарий автора ориджинала SF

I’m alone

Will find own death so soon —

It’s ower now, the music of the Moon!

— Я… Аки, понимаешь, я…

Между нами висела тишина, и только мой голос ее нарушает. Черт возьми, романтичность этого момента не подбадривает, а только давит дополнительным грузом, в ушах шумит, а сердце заходится в каком-то безумном ритме танца, названия которому не придумали. Будь оно все проклято, я же не должен краснеть… я же не маленький ребенок. Я уже даже не молод…

Мы с ним только что закончили дружеский поединок на мечах — это уже вошло в традицию: делать все равно по вечерам особо и нечего, а форму поддерживать стоит. Впрочем, мне ее поддерживать нужно ежедневно и не только в поединках на мечах. И для него мои индивидуальные тренировки даже опасны.

— Что… ты? — он непонимающе сверлит меня пристальным взглядом водянисто-голубых глаз, а его заделанные назад волнистые волосы отливают чистым золотом в свете светильников.

Вокруг ночь… и тут только мы одни. В горле тяжелеет ком, и я тяжело сглатываю, продолжая краснеть, как последний идиот. Я никогда этого раньше не чувствовал. Я этого даже не понимал. Я в это даже не верил, считая просто романтичным обрамлением такого низменного чувства, как похоть. Каждый испытывает потребность в кого-то вставить, и это вполне нормально, хотя моралисты журят тех, кто так считает, обвиняя в том, что нужно быть выше позывов собственной бренной плоти. Быть выше… и что? Скрежетать зубами, провожая взглядом идущую мимо тебя благоухающую здоровьем и соками диву, один взгляд которой заставляет свесить язык и взвыть в мыслях? Ну не-е-ет…

— Хаул, да в чем дело? — он подошел ко мне, кладя ладонь на лоб и прижимаясь к ней своим лбом с другой стороны, а потом отстранился. — Нет, температуры нет… тогда чего ты весь красный?

«Ты и не догадываешься?» — мне становится смешно. Перед самим собой я смешон, как последний клоун. И ему смешно, наверное, только он слишком тактичен и вежлив, чтобы показать. Рядом с ним накатывает такая жуткая неловкость, что даже злость берет. Я не низок вовсе, мой рост даже выше среднего, но он еще выше, и смотря вперед, я могу видеть только его подбородок. А чтобы заглянуть в глаза, надо поднять взгляд выше. И это оказывается выше моих сил, и от осознания сердце начинает стучать гулко и через раз. Черт, если я сейчас не скажу ничего, он просто уйдет, списав это на очередные мои причуды…

— Я люблю тебя, Акихиро. Серьезно люблю и хочу тебя. Твое тело, твое сердце… и всецело душу. Всего тебя, — после того, как я услышал свой неожиданно твердый тон со стороны, я сумел поднять взгляд на его глаза, встречая в них шок… но отступать некуда, — …знай это.

И я ушел из додзё, не обернувшись и не пожелав убедиться, дало ли ему мое заявление пищу для размышлений, есть ли ответный отблеск в его глазах. Это сильнее меня, это заставит скинуть маску самоуверенности и обнажить все переживания. А я не хочу ему это показывать раньше времени. И хотя в своих к нему чувствах я уверен, но в его ответных чувствах ко мне — сомневаюсь так же сильно, как в том, что чахотка лечится настойкой из жабьих глаз…

***

Прошло три дня. И будто ничего не было, будто я ничего не говорил… Акихиро, ты что, подумал, это шутка? Тогда ты плохо меня знаешь…

Впрочем, нет. Он меня избегает. А значит, мои слова поняты правильно. И даже приняты к сведению. Его отец недобро на меня косится. Вот как… Аки, обрежу твой болтливый язык, сам знаешь, до чего я не люблю эту твою черту. А вот все остальное люблю. Аж выть и тявкать хочется, как психу… и пусть меня ловят даосы за хвост, мне будет все равно, потому что я буду во власти любви к тебе, а она, если ей дать свободу, заполняет все мое существо, и я становлюсь обаяшкой.

И опять ты, поняв, что на меня напоролся в этом саду за храмом Инари, круто повернул в другую сторону, стараясь свалить, пока я не заметил.

Я буду слепым, если не замечу твою золотую шевелюру, прелестник мой!

— Аки! — окликнув не особо громко, но чтобы он слышал, я тут же его нагнал — и словил его взгляд.

Он его отвел. Виноватым себя чувствует, что ли? Или??? Эх, мне хочется питать хоть мизерную… хоть соразмерную с пылинкой надежду…

— Ну, хватит уже убегать! — решил состроить обиженную персону. — Я хотел поговорить. Помнишь, ты мне месяц назад книгу одну рекомендовал почитать? Какого-то мыслителя… э… как его…

— Платона? — на меня в упор воззрились эти прозрачные глаза, заставив внутри все замерзнуть — и тут же оттаять.

Я закивал:

— Да-да, этого!

Он, вздохнув глубоко, посмотрел в сторону, а потом опять на меня:

— Думаешь, я не вижу по глазам, что ты не пошел дальше обложки?

«Блин…» — рыкнул в мыслях, опуская уши и удрученно созерцая его исподлобья:

— Зато я выслушал подробный ее пересказ от типа, который ее читал…

— О, вот как? И где ты нашел такого просвещенного? И кто он? — видно, его взяло неподдельное удивление.

На что я ответил:

— В одном маленьком скромном баре… — и Акихиро не дал мне даже закончить:

— Опять ходил по блудницам? И когда тебе надоест?! — он был не возмущен… он знал, что я безнадежен, но все равно упрекал меня этим…

Аки, я не могу жить без удовольствий плоти, я не праведник, как ты.

Хотя ты и не девственник.

На его возмущение я не обратил никакого внимания:

— В общем, он выпил совсем немного и пересказал мне всю эту книженцию. По ходу, читал он ее раз десять. Знатный книжный червь, видимо. Или просто жена пилит. У него запах женатика… Ну так вот…

— Хаул… — он снова меня перебил, сверля недовольным взглядом и не менее недовольно отводя такие же отливающие золотом, как и волосы, уши, к затылку — в эти моменты готовности дать мне оплеуху, хоть и легкую, он особенно прекрасен.

— Ну что опять? — я изображаю недовольство в свою очередь. — Ты сам ворчишь, что я не могу поддержать беседу о философах, и все свожу к похабщине и лекарским мерзостям. И когда я хочу исправиться, тебе опять что-то не нравится… Аки-и-и… — наигранно состроил предельно обиженную мордашку. — Ты противный…

На его лице не дрогнул и мускул от моей демонстрации. Зануда…

— Бар… — вздернул бровь. — А кто-то убежденный трезвенник… или я ослышался?

«Я трезвенник!» — я отвернул голову, скрестив руки на груди:

— Я не пил. Выпивал он, а я только сидел, слушал и подливал…

— …и курил, — закончил Акихиро за меня, стоя по-прежнему с отведенными назад ушами. — И сейчас от тебя пахнет западным табаком. Где ты его опять достал?

Я нагловато покосился:

— Есть способы. И от привычек — приобретенных и довольно приятных, — не отучить меня даже тебе.

— Знаю… — вздохнул и посмотрел в сторону несколько отстраненно. — Тебя только могила исправит…

Смотря на него, я сделал шаг и, положив руку ему на затылок и чувствуя, как он вздрогнул, шепнул, чтобы слышно было только ему:

— Повернись ко мне…

— Н… нет…

— От этого никто не умирает, — произнес вкрадчиво, ухмыляясь одними уголками рта: «Ты смутился…».

— А от тебя воняет табаком.

— Это всего лишь легкое касание, на тебя не перекинется. Или попей чаю — тут же выветрится. Твой отец даже не заподозрит…

Минута молчания. И он повернулся. А я не упустил своего шанса…

Легким касанием мой поцелуй назвать было никак нельзя. И ниточка слюны, протянувшаяся между нашими языками, навела на греховные мысли утащить его поглубже, где он бы от меня этой детской шалостью бы не отделался…

Но нет. С ним я такого сделать не могу.

— Твой первый поцелуй с мужчиной… — я отстранился, проводя пальцем по своим влажным губам и облизывая его самым кончиком языка. — И он мой…

Акихиро и сам в замешательстве. И что делать, не знает…

«Я весь твой, только захоти…» — мелькнула где-то на задворках рассудка мысль и тут же примолкла — потому что он не захочет:

— Сам же знаешь, что от меня тебе легко не отделаться… — вздохнув и посмотрев на него вполне спокойно, но в то же время не скрывая истинной грусти, я развернулся и углубился в этот полудикий сад, ловя запах сырой земли.

«Вот же ирония…» — бормочет сознание. «Вот же радость…» — вставляет свое испещренное подтеками талой воды сердце…

***

Через неделю он просит дать ему время. Сколько? Месяц? Год? Столетие? Прямо какая-то злость даже берет.

Нет, нужно иметь терпение — не маленький, чтобы прыгать вокруг и повизгивать, глядя милыми глазками. Акихиро не конфетка, чтобы его выпрашивать у него же самого. Это его тело, это его жизнь… а я только ее частичка. Маленькая частичка.

Я всего лишь его лучший друг…

Против воли из моей груди вырывается тяжелый вздох, и мой пациент изучающе поглядывает искоса на меня, а я уже третьим куском сукна заматываю его порез на запястье, и потому то стало напоминать эдакий шар.

— Прошу прощения… — рассмеялся нервно я, разматывая весь этот рулон: «Да соберись ты!» — прикрикнул на себя.

И день сегодня прошел препаршивейше. В лужу угодил, ремешок на сандалии при этом порвал… о, духи природы, что я вам сделал, чтобы вы так со мной? Не в того, в кого надо влюбился? Так он меня и так пошлет, когда надоем, чего так возмущаться и мне под ноги камни подсовывать…

И по дороге повстречал странного вида красотку, которая зазывала меня за угол да еще и бедрышками покачивала, через плечико оборачивалась. Ну и меня дважды просить не нужно — конечности работают и без лишних раздумий мозгов.

Только до поцелуев у нас не дошло. Оказываются, ей нужны были деньги. Мои кровные денежки, которые я заработал честным лекарским трудом. А тонкий ножичек у горла лишний раз это доказывал. У меня вся ситуация вызвала вздох:

— Может, заработаешь эти деньги? Я отдам, только дай тобой насладиться…

— Нет! — не то рявкнула, не то мявкнула она на меня, а кимоно ее ниже зада слегка гуляло от спрятанного под ним кошачьего хвоста.

Оу, а я совсем не заметил ушки в этой прическе. Такие миленькие… А рука уже сама поглаживает кошечку по бедру: упругому и нежному, что было понятно даже через ткань ее кимоно. Она опешила:

— Эй, ты что, оборзел? — отвесила шлепок по моей ладони, отчего я ее тут же убрал. — Ты не в том положении, чтобы лапать меня! Отдавай свои деньги!

Хм, краснеет… значит, этот жест ее смущает. И запах легкого возбуждения защекотал ноздри. Как мило, повторюсь. Любительница рыбки отрицает факт, что я ее привлекаю, как мужчина. Это грех и просто нехорошо? Но как может быть нехорошо, если обоим от этого приятно и просто… эх, на заведенный мозг такие ощущения плохо влияют — слова теряются напрочь.

Полностью игнорируя этот ножик — да и через секунду я его вывернул одним движением из ее хорошенькой ручки, — я обнял ее за талию и разворотом поменял нас местами: теперь она была приперта спиной к стенке, а я на нее напирал. Да как напирал: левой рукой глажу талию, а правой — превосходной формы филей. М, кажется, у меня потекли слюни, отчего язык покинул рот и взялся за облизывание хорошенькой, слегка надушенной шейки девушки.

— Эй, ты… — прерывисто вздохнула она, пытаясь меня отпихнуть. — Эй!

— Тихо… — шепнул я, находя через ткань кимоно корень ее хвоста и слегка сжимая. — Ты же не хочешь, чтобы тебя считали публичной женщиной?

Густо покраснела. Ох, какая же она стыдливица, у меня уже встал… Что я ей и продемонстрировал, прижавшись теснее. С ее пухлых губок слетело жалобное мяуканье:

— Это… только не говори, что…

— Да? — промурлыкал я на кошачий манер, глядя на нее искоса и облизывая свои внушительные клыки. — Киска, я не насильник, но видя, что тебе это нравится, но ты это отрицаешь, так и хочу сопротивление сломать напрочь… — приблизившись к ее человеческому ушку, стал покусывать мочку. — Ведь нравится же?..

Она издала тихий стон-вздох, подрагивая и вцепляясь мне в плечи:

— Н… нет… — я добавил язык, горячо выдыхая. — То есть, да… да…

— Умничка… — шепнул я в довершение, отлипая от ее уха. — Ты же хочешь еще?

Мычание, тихое звонкое мурчание и полные томления светло-зеленые глаза с дрожащим зрачком-полоской:

— Да… хочу еще… еще… — из-под верхней губы виднелись острые кошачьи клыки, и кимоно ниже филея гуляло с неимоверной силой от ищущего свободу хвоста.

У меня из груди вырвалось рычание — и вмиг расстояние между нашими лицами сократилось до ничего, и мы долго и страстно целовались, готовые разорвать друг на друге одежду, и сдерживало нас только то, что тогда нам бы пришлось расходиться в неглиже, а это в человеческом обществе не принято.

— Подожди, я… — почти выкрикнула она, но это никто не услышал, к счастью. — Я поставлю барьер!..

К тому времени наши игры дошли до того, что кимоно на ней держалось только на одном поясе, а в целом было нараспашку и свисало с локтей, а левая стройная кошачья ножка нашла пристанище на моем бедре. Мой же взгляд от подобного пылал, отзываясь искрами в паху:

— Нет, ты его не удержишь… — после моего возражения она еще более сладостно застонала, прогибаясь от моих пальцев, распалявших ее сильнее в и без того распаленном эмоциями месте. — Я поставлю…

Опять я обхватил ее за талию и развернул, любуясь освобожденным полосатым хвостом, который так и норовил забраться мне под косоде. И кошечка, закусывая уже алые губки, обернулась через плечо, легким движением потираясь попкой о мой стояк… О, духи лесные, я нарвался на чаровницу!

Не понадобилось много времени мне, чтобы убрать ненужную ткань и, подразнив себя горячностью и даже немного резковатым запахом жаждущей кошки, а потом проникнуть в нее одним медленным глубоким движением, чувствуя, как она сжимается и издает удовлетворенный стон, царапая дерево стены и оставляя на нем глубокие бороздки. Но барьер не позволит кому-либо нас обнаружить или услышать. Для всего мира мы просто перестали существовать…

Ей было мало моих движений, и она периодически двигала бедрами мне навстречу, едва ли не доводя меня до точки — а если учесть то, что в ней было немного тесновато, да так пламенно горячо, сдерживать себя от немедленной разрядки было сложновато, — и я сжимал зубы и тихо подвывал, размахивая хвостом, шерсть на котором встала дыбом от всего этого. И еще я изо всех сил старался не располосовать нежную девичью кожу своими когтями, сжимая пальцы на ее бедрах и по ее мольбе входя сильнее. Эта игра затянулась надолго, и она была ненасытна, а мне хотелось только одного…

— Да… да, глубже… — она извивалась, пуская откровенную слюну к подбородку, а стена от ее когтей напоминала какое-то узорчатое полотно.

Я дал ей это «глубже», но ощущения оказались выше моих сил:

— Все, я уже не могу… — сжав ее бока сильнее и оставляя все-таки легкие царапины, прикрыл глаза, доводя темп до бешеного.

Кошка, вскрикивая, обернулась раскрасневшимся лицом на меня, и выбившиеся из прически пряди придавали ей немало эротизма:

— Нет, только не… в меня… — светло-зеленые глаза полыхнули льдистым огоньком.

— Поздно… — на моем лице расплылась усмешка, и я, не давая ей вырваться, вошел особенно глубоко, кончая глубоко в ее жадное нутро и делая еще пару проникающий движений, слыша ее протестующие вопли, похожие по звуку на взвизгивания.

А потом отпустил, попридержав от тяжелого падения и разворачивая, чтобы приземлилась киска на свой мягкий зад, а не на чудное изможденное личико.

Дальнейший разговор между нами был коротким и полным эмоций: она меня ругала на всем, на чем свет стоит, за то, что я ей внутри все испоганил, а моя персона лишь скалила зубы в улыбке и приводила себя в порядок, наблюдая за ее попытками сделать то же самое. Вот и не надо было пытаться деньги у меня отнять — может, и не попала бы в такое положение, бакенэко жадная…

***

Я уже и не вспомню, сколько лет прошло с моего признания Акихиро: два десятка или две сотни. Но то, что я через пару лет после признания таки занялся серьезно улучшением своих навыков врачевания, путешествовал по миру и набирался опыта, это так — и с Акихиро я встречался редко. Мне катастрофически не хватало возможностей с ним не то, что видеться, а даже в городок его проживания наведаться просто-напросто. Но в конце концов я собой удовлетворился и вернулся, твердо намереваясь заработать денег на улучшенном искусстве.

И вот однажды Акихиро заявился ко мне лично, а с ним милое 11-летнее существо с угольно-черными волосами в две гулечки, бирюзовом кимоно, черными ушками-хвостиком и глазами цвета янтаря с примесью серебра. Из меня сразу поперли комплименты:

— О, кого старина Аки привел ко мне! Невероятную прелестницу с чудными задатками покорительницы мужских сердец! Неужели у нее что-то случилось, раз ее сюда привели?

Девочка покраснела (чему я не удивлен), а потом, сжав белоснежные зубки до скрипа, вдруг выскочила наружу, заливаясь слезами, а мой золотой властитель грез пустился ее догонять. Я что-то не так сказал или сделал? Но девочкам же нравятся комплименты… а эти и вовсе безобидные.

Пять минут — и они вернулись, Акихиро держал маленькую Генко (так называют лис черного окраса) на руках и вытирал платочком ее чудное зареванное личико.

— Аки, в чем моя ошибка? — сразу спросил я в лоб.

А тот, вздохнув, напоследок прибрал черную густую челку своей живой ноши:

— Ошибка в том, что это мой младший брат… — водянисто-голубые глаза откровенно смеялись надо мной.

Более тщательного принюхивания к Генко оказалось достаточно, чтобы убедиться, что эта лиса действительно мужского пола. И это злило, потому как кроме как по запаху, если не лезть под фундоши, я бы ни за что не догадался. Тем более, что у этого чуда была по-девичьи белая кожа.

Нет, даже бледная, а под глазами угадывались почти неприметные темные круги. И в тот момент для меня все стало ясно.

Мальчиков наряжают в девчачье кимоно, чтобы отогнать недуг. И у братика Акихиро явно нелады со здоровьем, хотя внешне он выглядит здоровым и даже очень.

Прослушивая и прощупывая все, что нужно, я выслушивал внимательно рассказ Акихиро: пока меня не было, его престарелая мать от не менее престарелого отца умудрилась понести, и результат сидит передо мной. Но при родах мать умерла (Акихиро был подавлен… какой же я шанс упустил!), и малыш даже не успел полностью родиться — благо, врачеватель при этом присутствовал хороший и, доставая его, он не повредил ему ничем. А потом нашли из прихожанок кормящую лисицу, и та его выкормила. Так что все хорошо… Но у мальчика часто случаются обмороки, он слаб телом и не может играть со сверстниками на равных. Даже не может выйти на улицу без боязни упасть на ровном месте от потери сознания.

— Хм… занятно… — я сидел в позе «по-турецки» перед ними, попутно разглядывая миловидное стройное тело, уже неприкрытое кимоно. — Мне кажется, дело тут в его чудной головке… — перебрал его смоляные пряди легким движением, отчего он чуток поежился — видимо, не привык к чужим прикосновениям.

— Голове? — Акихиро смерил меня испытующим взглядом.

— Да. Ведь отчего случаются обмороки? Кровь уходит резко из головы, и мозг попросту отключается. С этого нужно начинать. Но, Аки, сейчас я сказать не могу точно, что с ним, поэтому приходите, когда сможете, желательно, чтобы я пронаблюдал сам процесс обморока… О! — меня осенило. — Аки, а пусть твой братик у меня поживет?

Теперь взгляд стал несколько уничтожающим:

— Думаешь, за все эти годы я забыл, какой ты кобель похотливый?

Ох, ты все обо мне помнишь, золотое чудо мое…

— Он — мой пациент, поэтому я ничего с ним не сделаю. Кроме обследования, наблюдения и лечения.

Золотой Тенко (лиса возраста за 1000 лет) сверлил меня долгим внимательным взглядом, а потом, вздохнув, сдался:

— Хорошо. И деньги у нас есть, поэтому не жалей средств… Главное — вылечи его.

— Кстати, — я посмотрел на черного лисенка внимательней, — Тебя как зовут?

Тот хлопнул пару раз своими пушистыми ресницами (не, ну правда девочка…):

— Шого…

На моем лице расплылась широкая улыбка:

— Шого-кун, значит… Я Хаул. Так меня и зови, хорошо?

Он кивнул:

— Хорошо… — и вздрогнул, когда я протянул ему руку, глядя на нее удивленно и как на что-то, вызывающее опаску.

Подобное поведение заставляло меня умиляться:

— Пожми мою ладонь. За границей этот жест означает, что мужчины заключают между собой крепкую дружбу.

Шого-кун поднял на меня взгляд:

— Мужчины?

— Да, мужчины, — кивок. — Я мужчина и ты мужчина, ведь верно?

Вместо того, чтобы ответить, он неумело пожал мою руку.

***

Точно могу сказать, что прошло 202 года, как ко мне Акихиро привел впервые своего милого младшего брата, потому что сегодня у меня как раз День Рождения. Только об этом никто не знает — потому что я никому не говорю.

И день самый обычный — то старики со своими стариковскими проблемами, то у кого-то ребенок лихорадит (что неудивительно — такой снегопад), а я на всех один.

— Хаул!

Вру, не один…

— Слушай, я же тебе говорил, что ромашка заканчивается, почему не купил еще? Как теперь предлагаешь мне лекарства твоим пациентам делать, а?! — дверь отодвигается в сторону, и передо мной является некто такой красивый, брюнетистый и двухвостый.

За это время Шого преизрядно вырос. Конечно, до Акихиро он не дорос, но стал почти одного роста со мной. И уж про то, что он был тогда вылитой девочкой, я вообще забыл — телосложение у него скорее поджарое, а уж мышцы приличные, кубики пресса так вообще загляденье, кожа уже не бледная, а матово-приятная. Мне даже кажется, что бархатистая. Волосы, в прошлом по-девчачьи длинные, он теперь регулярно остригает. А уж мордашка у него…

Я и сам не заметил, как налетел на него с намерением заключить в объятья. Да только он извернулся и выскользнул, вдобавок дав мне в селезенку. «Ай, нехорошо…» — согнулся я в три погибели, потирая ушиб:

— За что ты так со мною, Шого-ку-у-ун?

— За все извращенское в твоей голове! — крикнул, вдобавок притопнув ногой. — Середина дня, и сюда могут войти!

— М? — коварная улыбка. — Ты боишься, что могут войти, и потому не решаешься мне отдаться, ясноокий мой?

Генко смерил меня досадливым взглядом и, фыркнув ставшее обыденным «старый извращенец» себе под нос, ушел, подергивая своими черными с белыми кончиками ушами. Какой он вспыльчивый… а когда разозлен, он просто прелесть…

Жаль, что он быстро разгадал то, что у меня в голове только поиграться да переключиться, а то бы между нами были более теплые отношения. Или более полные ненависти, кто знает. Правда, обычные, традиционные, любовные отношения ему не противны отнюдь — недавно застал его гуляющим с девушкой человеческого рода. Конечно, я не шпион и не докладчик, но думаю, что Акихиро будет интересно об этом узнать.

Люблю ли я еще его? Люблю… У волков одна любовь, если кто забыл.

Шого-кун после того, как я смог разобраться и справиться с его недугом, остался у меня только с целью перенять мои навыки врачевателя. Не стану приукрашивать, но у него самого способности к этому оказались самые что ни на есть превосходные. А так как врачеватель тут я, и мне не хочется делить свой доход с ним, то он взял на себя роль аптекаря и обращает мои рецепты в лекарства. У каждого заработок, и никто никому не мешает…

Акихиро теперь приступил к обязанностям владельца храма Инари, как похоронил своего отца. А тот прожил хорошую и даже чрезмерно долгую жизнь. Мне уж точно такой не прожить вовеки. Теперь мне никто не препятствует прийти с ночевкой к моему возлюбленному и завести беседу до утра, а потом напроситься к нему в кровать поспать, где у нас глубокие мокрые поцелуи…

…и ничего. Он опять просит подождать, я рычу в мыслях и вскрываю кому-то живот наживую и варварски, а кончается все тем, что я виляю хвостом и обнимаю его со спины. Я готов ждать. Ради него — хоть вечность…

***

У меня такое чувство, что ждать смысла нет.

В этой лисе мне чудится что-то родственное, а у Акихиро так и сверкают глаза. Сверкают… да нет, они светятся при ее виде! Мною завладевает постепенно бешенство. Этот взгляд я не спутаю ни с каким — потому что сам так смотрю. На него. На моего Аки.

Я не хочу его ей отдавать. Не собираюсь. Я больше тысячи лет жду его, и она не сможет его заполучить так легко. Ни за что на свете.

И он не дает мне с ней поговорить. Даже после того, как она едва не убила Шого-куна. Дурак, она твоего младшего брата едва не пришила только за то, что он пахнет волками, а ты ее так рьяно от меня защищаешь. Не сделаю я ей ничего, просто поговорю, лишь поговорю. Словами, не кулаками. А при виде ее у меня начинают кулаки чесаться…

Мой отец не гнушался бить женщин, и я тоже не прочь побить эту женщину. И то, что я это не скрываю, дает отличный повод перестать сомневаться в том, что я не вру, что не подойду к ней ближе, чем на метр. Я просто поговорю, неужели так много прошу, Аки?!

Внутри меня все дрожит и сжимается. Почему ты так неприкрыто демонстрируешь влечение к ней? Почему, зная, что я слышу, говоришь ей теплые слова? Да, ты и мне их говорил, но… Прошу, хотя бы при мне в отношении нее этого не делай…

А она еще так смотрит. С превосходством. С презрением и вуалью жалости. Тебе меня жалко, лисичка? Жалко? Пожалела бы себя, если бы узнала, что я хочу с тобой сделать. В мыслях… жаль, что только в мыслях…

— Шого-кун, не надо на меня такими глазами смотреть, лучше поменяй себе повязку… — говорю я, замечая скорее интуицией, чем глазами, что этот Генко, у которого уже семь хвостов, вошел в комнату.

— Хаул, ты в порядке? — подойдя ко мне со спины (я и сидел спиной к двери), тронул за плечо, а потом и сжал.

Я кивнул, прикрыв глаза и глубоко вздохнув:

— Да, можешь не волноваться.

— Вижу же, что не в порядке…

«Не хочу выслушивать от тебя очевидные вещи…»:

— Иди, поменяй себе повязку! Живо! — сверкнул на него глазами.

Он, кивнув, ушел. Шого-кун меня понимает. Он догадался о моих чувствах к его брату безо всяких подсказок и уже давно — только не говорил, потому как я активно его домогался. Даже немного совестно за это. Но теперь я долгими часами мучаю его разговорами и жалобами, поэтому не скажу, что подобная ноша легче, чем мое же домогательство.

И он явно что-то задумал. Знать бы, что…

***

— Аки, я хочу с тобой серьезно поговорить!

Две минуты назад я бесцеремонно заявился на территорию храма Инари, коим он владел, и не более культурно вторгся в его спальню. Акихиро, сонно мыча и поправляя на себе ночную одежду, выглянул ко мне:

— В чем дело?

«Эх, мне бы твое спокойствие…» — сдерживаясь от рычания, я заявляю ему в лоб:

— Шого-кун пропал! Он два дня подряд не приходил домой!

Золотой Тенко слегка прочухался:

— Два дня? А он не оставлял записок, что куда-то за лекарствами собирается… или у кого заночевать?..

— Не смешно! — мною двигало немалое беспокойство. — Стал бы я к тебе прибегать, если бы записка была. На ровном месте пропал!

Несколько секунд раздумья — и он исчезает снова в своей комнате, а выходит уже одетым и в целом подготовленным:

— Тогда на поиски… — и первым понесся вперед, к моему дому, а оттуда, по старому следу Шого-куна — по местам его посещений.

Время от времени мы друг друга сменяли: его нос отдыхал, а мой — работал, мой — отдыхал, его — работал. И так мы обнаружили совсем недавний, суточный след этого Генко, который вел из деревни в дальний лес. И к нему примешивался…

— Видишь?! — я резко обернулся на Акихиро, едва сдерживаясь от яростного рычания и злорадной усмешки. — Я же говорил, что она не такая простая штучка!!!

Он не стал меня дальше слушать, обгоняя и несясь по следу. И даже не поджидая, когда я пытался найти какие-нибудь зацепки в местах, где запах более явный оставался. Кого он пытается выследить: брата или свою воз… эту лису?

След Шого-куна заканчивался на обрыве и больше не обнаруживался. А след этой лисы возвращался обратно и уходил в сторону деревни. Под обрывом в призрачном ночном свете серебряного светила сверкала бурная горная река, одно падение в которую обрекает на смерть. Эти острые скалы только и ждут, чтобы обагриться чьей-нибудь кровью.

Сейчас на них крови нет. Но это еще не значит, что Шого-кун на них не мог упасть. Или быть тем, кого на них столкнули.

Эта лиса с возрастом более 1000 лет, и она сильнее этого Генко, поэтому для меня нет ничего удивительного, что она сумела бы его отправить к праотцам…

Мой мозг рисует подробную картину произошедшего, и чем дальше, тем больше во мне ярости. А Акихиро, как истукан, стоит над обрывом и смотрит вниз пустоватыми глазами. И словно бы пытается поверить мои словам, сказанным два месяца назад — «Она когда-нибудь убьет твоего младшего брата! У нее это на хвостах написано!». Как в воду глядел…

— И что ты на это скажешь? — я медленно подошел к нему, голос мой звучал глухо.

Он промолчал, а я решил продолжить:

— Странно было то, что ты не видел в ней, Корио, преследующей лисе, ничего плохого. А я их знаю с рождения, тебе ли не знать. И что-то плохое в них есть всегда… И я не желаю слушать сейчас ничего про то, что ты был ослеплен, и что она вела себя примерно и мило. Бывших убийц не бывает, поверь мне, на своем примере знаю… — заметив, что на моей руке отросли острые когти, постарался успокоиться, пряча ее и прохаживаясь взад-вперед за спиной Акихиро. — И ничего, что она напала на Шого-куна, думая, что он грешник, и так вы познакомились. Она же не знала, что он просто тесно общается с волками и пропах ими из-за этого, а если отмыть — то и не скажешь. И ничего, что от ее клыков у него долго укус на руке гноился, как от яда… — это у меня вырвалось более низким рокочущим тоном. — И нет ничего страшного в том, что на меня, кого ты называешь лучшим другом, и кто вот уже больше тысячи лет кряду повторяет, что любит тебя… нет ничего страшного в том, что она при тебе меня последними определениями обложила, да? И тебя это ничуть не разозлило?

Да, говорил я с ехидством и насмешкой, нанося ему раны. Потому что я не хотел показать, насколько мне больно от мысли, что моего лучшего друга, Шого-куна, уже и нет, по ходу, в этой жизни… и тошно, что я не смог этому воспрепятствовать. Да что не смог… я даже не заподозрил, что с ним что-то случилось. Я начинаю стареть, хотя облик мой все так же молод, как и тогда, когда с Акихиро познакомился…

Не помню, что я говорил еще, но это золотого лиса разозлило до такой степени, что он, схватив меня за грудки, едва не столкнул в реку, все-таки продолжая держать на весу, часто дыша, а глаза его светились ледяными фонарями. В гневе он прекрасен и бесподобен, мой Аки…

Мой Аки… которому никогда не стать моим. Но это шанс. Тогда, когда умерла его мать, и когда умер его отец, я не смог быть рядом с ним, не смог использовать те шансы, а сейчас я здесь, и он тоже… Шого-кун, пожалуйста, прости меня, что я использую это… Я не могу позволить ему себя уничтожить… не могу позволить себе потерять его…

— Аки… — чувствуя свежесть за спиной и не боясь ничуть пропасти, я погладил его по щеке нежно. — Она не сохранит твое сердце. Она его растопчет… Я же знаю тебя очень долго. Я не нанесу тебе ран, не причиню боли… и ты это знаешь. И видя, как ты смотришь на нее, я… — сжав зубы, осекся. — Аки, она отняла у нас обоих Шого-куна. Не за что, просто так. Неужели ты ей это простишь?

— Хаул… — он прерывисто дышал мне в лицо, дразня перспективой поцелуя, если я лишь подамся немного вперед… но нет, я не хочу так. — Это так, но… но всему должно быть объяснение. Она не могла это сделать…

В груди моей заклокотало рычание: «Не могла?! Аки, ты настолько слеп?!»:

— Она это сделала, запах и следы говорят об этом! Какое доказательство тебе еще нужно?! — тоже вцепился в его одежду на груди, игнорируя то, что мои когти проткнули ткань и наверняка поцарапали.

— Но… — в уголках глаз навернулись слезы.

И эти слезы навернулись одновременно у нас обоих. Этот стыд был у нас общим.

— Никаких «но»… — я глубоко вздохнул, стараясь с собой совладать. — Делай выбор: либо я, либо она. Хватит тянуть, меня это достало.

Акихиро долго на меня смотрел шокированным взглядом. «Что, не можешь расцепить пальцы?» — я смотрел пристально в его глаза, различая в них свое отражение: до плеч пепельно-серые волосы с черными смоляными прядями и синие глаза. Хотелось курить, чтобы немного притупить боль в груди, но…

Мне показалось, или его пальцы дрогнули, и одна складка моего косоде выскользнула из-под них? Аки…

— Она… — он, вздохнув, закусил губу до крови и облизнулся. — Она мне сказала, что выйдет за меня… если я от тебя избавлюсь…

— Аки… — сердце и до этого мое билось часто, но теперь оно заколотилось от страха: «Нет, пожалуйста…».

— Хаул… — зажмурился, слезы побежали обильней. — Мне это правда сложно… прости, если сможешь…

Пальцы его разжались, а мои попросту соскользнули. Свист в ушах заменился гулом, и я рухнул в ледяную воду. Не хотелось плыть, не хотелось больше дышать. Течение подхватило мое тело, словно листик, неся далеко не бережно вниз по реке, кидая то туда, то сюда, и за короткое время я заработал себе больше десятка синяков и ссадин. Особо высокая волна швырнула на несколько уплощенный камень, и чисто на рефлексе тела я ухватился за него, изрыгая воду и чувствуя, что теряю сознание. Места для того, чтобы выбраться целиком, было мало, и все, что оставалось — это продолжать держаться, пока у течения не станет сил больше, чем осталось у меня — и тогда встретить свой конец.

Во мне зияла рана, истекающая кровью и жизнью. Она не была видима или осязаема для кого-то, зато я ее чувствовал явственней, чем что бы то ни было.

Аки… Аки… Я, уже шагнувший за черту возраста в 2500 лет, рыдал, как ребенок, изнывая от отчаяния и желания сдохнуть, а тело предательски продолжало цепляться за скалу и бороться с течением.

— Аки… Аки… — прохрипел я слабо. — За что, Аки?!! — вырвался вдруг крик, оборвавшийся одиноким воем, который потонул в бурлящем шуме буйной в это время года реки.

Забери мою душу, тьма… и уничтожь без следа…

 

Режим бетинга временно недоступен. Пожалуйста, сообщайте авторам об ошибках с помощью личных сообщений, а не с помощью комментариев.

Обсуждение 

Нет комментариев

Страница сгенерирована за 0,091 секунд